— А сколько вам заплатили? — спросил он.

— Сто, — ответил я с лёгким оттенком удовлетворённости.

Он весь покраснел, губы сжались в трубочку. Видно было, что внутри него идет борьба за сохранение спокойствия.

— Правильно ли я понимаю: ты платишь за оборудование, чтобы сделать работу, которая не покрывает затрат на это оборудование?

Его руки взмыли вверх, и он впал в ступор. Для него это было чересчур.

Когда-то давно была у меня и настоящая работа. Было это летом 1976, когда мне было пятнадцать. Мама попыталась одновременно облегчить заботы отца и ненавязчиво подтолкнуть меня к более ответственному отношению к собственному будущему. То было лето открытых дверей для низкооплачиваемых офисных клерков, другими словами, мальчиков на побегушках на холодном складе, где она работала. Я провёл лето в её офисе. Заваривал кофе, выполнял случайные бумажные работы, внося данные в картотеку. В конце доков выгружалась рыба с траулеров. Их капитаны заполняли формы на хранение, с которыми я туда-сюда носился, доставляя их в офис. Я заработал 600 долларов за два месяца работы, с чем родители меня и поздравили. Их воодушевление быстро испарилось, когда я потратил эти деньги на покупку фирменной гитары «фендер телекастер» 1967 года с текстурой под дерево, которую я купил по объявлению у пожилого джазового музыканта вместо моего японского клона.

Родители, конечно, могли считать музыку (и экономику) нашей группы сомнительной, но с другой стороны в этой же группе играл Энди Хилл, примерный ученик, звезда спорта и уважаемый сын известного хирурга-ортопеда; он был именно тем, кого вы хотели бы видеть в друзьях своего сына. Блин, да вы бы хотели, чтобы он был вашим сыном.

Я не только играл в его группе, но и был принят в его круг общения, состоящий из лучших и ярчайших представителей Южного Бернаби. Большинство из них было детьми врачей, адвокатов и других специалистов, проживающих в дорогом районе Бакингем. Проехав на велосипеде от нашей квартиры в многоэтажке мимо торгового центра, мимо старой начальной школы и затем через засаженный деревьями бульвар, служащий границей между районами, я попадал в другую вселенную. Я зависал с моими новыми друзьями в их домах, походивших на дворцы, купался в их бассейнах и упражнялся на гитаре в их подвальных комнатах отдыха. В доме Энди была комната, отведённая специально для «Хэйлекс». Её стены для звукоизоляции были обшиты пробкой толщиной в четыре дюйма. Однако со временем меня начала задевать их свобода и обилие возможностей, которые они переняли от своих родителей. К шестнадцатому дню рождения я уже начал отдаляться от круга Энди, а заодно и от группы.

В школе были и другие ребята, с которыми у меня было больше общего, по крайней мере, в социально-экономическом плане. Я стал больше времени проводить с ними — как в школе, так и за её стенами. Все они были разношёрстными. В основном нормальные ребята (до сих пор многих из них считаю друзьями), но больше склонные к бунтарству — длинные волосы, громкая музыка и нежелание соответствовать нормам. Если раньше я мог пятничным вечером зависнуть допоздна у Энди, разучивая все песни с альбома «Хуз некст», то теперь предпочёл бы остаться на ночь у моего друга Билла, раскурив целую пачку сигарет и уговорив упаковку пива.

Времена меняются. Я перестал двигаться в сторону от установленных правил и сосредоточился на своём видении мира: возможно, в этом мне помог обретённый вкус к пиву. Я просто отверг все правила. К курению и выпивке добавилось ещё одно пристрастие. Чудом получив водительские права, я стал серийным дорожным разбойником, добавляя новые и новые повреждения родительским автомобилям при каждой удобной возможности. Во мне проявились все классические симптомы подросткового саморазрушения. Что же должно было случиться, чтобы это остановилось?

На протяжении всей жизни я так или иначе добивался победы, даже если находился на грани поражения. Тогда, как и много раз в будущем, когда земля казалось сейчас ускользнёт из-под ног, будто я стою на осыпающемся склоне горы, каким-то образом я натыкался на твёрдую поверхность, ведущую к вершине. Почему, например, отец позволял и дальше брать его машину, если я продолжал возвращать её со вмятинами на крыльях и разбитыми фарами? Потому что для начала я приносил свои глубочайшие извинения, а потом уже обещался в кратчайшие сроки устранить ущерб за свой счёт в полном объёме. Потому что у меня снова была работа. Не в холодных складах, а другая — та, которую попробовав однажды, я посвятил ей следующие двадцать пять лет.

Как-то раз летом 1977 наша труппа занималась сбором реквизита и раскраской задников для предстоящего спектакля, который мы должны были дать во второй половине дня в одной из местных школ. Росс Джонс сидел на телефоне в своём кабинете, переделанном из кладовки в дальнем конце класса актёрского мастерства. Он подозвал меня и сунул в руки газетную вырезку. В ней говорилось о кастинге для нового телевизионного шоу на канале «Си-Би-Си» — Канадская вещательная корпорация.

— Они подыскивают способного энергичного ребёнка двенадцати лет, — сказал он. — И вот я подумал: блин, да способней тебя им не найти.

Росс всегда говорил, что когда-нибудь мой рост и вес обернутся для меня благословением.

— Я уже поговорил с ними, и они готовы взглянуть на тебя в конце недели.

Я был ошеломлён, но и заинтригован, и как бы странно это не прозвучало, но сразу почувствовал уверенность. Росс был прав. Я мог «сделать их».

— И, Майк, — произнёс он в вдогонку. — Можешь не переживать из-за моих десяти процентов.

Я улыбнулся. Понятия не имел, о чём это он.

На широком открытом прослушивании, как говорят в шоу-бизнесе — «рынке скота» искали ребёнка на вторую роль для нового ситкома «Си-Би-Си» «Лео и я». Шанс — один на тысячу. Я очень хотел этого, даже если нужно было сыграть двенадцатилетнего. Росс был прав: пришла пора расплаты за годы шуток о моём росте. Когда подошёл день проб, во мне ещё больше прибавилось уверенности. Мама отвезла меня в центр Ванкувера на студию «Си-Би-Си». Появился секретарь и выдал мне сценарий. Осмотрев комнату, заполненную молодыми дарованиями и их матерями с безоговорочной верой в своих чад, я отыскал пару свободных мест, сел и начать изучать свои реплики. Я читал текст и на лету схватывал моменты с шутками, а потом мысленно прогонял их в голове.

Мама вспоминает: «Там было полно маленьких детей, мамы возились с их причёсками, но к своей причёске ты меня не подпустил. Все ребята разбирались с текстом вместе со своими мамами, поэтому я спросила не хочешь ли ты порепетировать вместе со мной. Ты отказался. Тебе всё это давалось с лёгкостью».

«Лео и я», объяснял режиссёр, будет комедийным сериалом с получасовыми сериями об азартном игроке чуть за тридцать, который живёт на захудалой яхте, выигранной в покер. Развязному образу жизни Лео резко приходит конец, когда он неожиданно становится опекуном двенадцатилетнего мальчика Джейми — тем самым «я», что значился в названии. У меня не было ни малейших представлений, каким образом рассказать режиссёру, продюсерам и остальным сопричастным, что по факту мне было шестнадцать, а не двенадцать. Стало бы это помехой для них? Небольшая беседа после пробы, которая им понравилась, дала понять, что голоса разделились. Мне вспомнилось, как я психанул, когда провалил экзамен на права во второй раз.

— Это дискриминация, — распалялся я. — Вы сбили мне весь настрой, когда положили на водительское сиденье телефонный справочник.

Они продолжали задавать дополнительные вопросы и чем больше неприятных деталей я раскрывал, тем веселее они находили мой рассказ. Какая разница сколько лет парню, должно быть думали они, — он настоящая бомба.

— Когда тебе перезвонили и дали роль — это казалось просто нереальным, — удивлялась мама. — Я не могла поверить.

Она не могла, зато я мог.

В добавок к сериалу, сьёмки которого должны были начаться в конце лета, мне предложили одну из ведущих ролей в другом проекте — телевизионном фильме, производство которого должно было начаться вскоре после окончания школы. Вот так просто. После 600 долларов за целое лето мне полагалось столько же за каждую неделю. В то лето я поднял почти шесть тысяч.