Мне не нравилось работать с людьми. А выше администратора с одиннадцатью классами никуда не брали. Меня и на эту должность брать не должны. Но как-то мне удавалось очаровать отдел кадров, или непосредственно начальника, если я устраивалась в контору, где отдела кадров не было.

Анюсе я не ответила. Она и без меня знала ответ.

– Ты… – начала Анюся, но запнулась.

Котенок в ее руках мявкнул, и она разжала пальцы, извинившись перед этим комком.

– Что «я»?

Я плотнее обхватила себя руками, словно защищаясь от будущих слов Анюси. Та решалась, прежде чем заговорить. Затем все же выдала:

– Тебе нужно поучиться вести себя… хорошо.

Я хмыкнула.

– Я нормально себя веду. Просто люди меня выводят! Мне нужна другая работа. Вот и все.

Несмотря на браваду, мне было неприятно. Люди выводили меня, докапывались до меня, раздражали меня. И учиться себя вести тоже надо мне! Абсурд.

– Ты сама посуди, – осторожно сказала Анюся. – Почему остальные помногу лет на одних предприятиях работают, а ты… тебя… ну, выгоняют постоянно.

Прищурившись, я смотрела на очередного котенка, которого обрабатывала Анюся. Фифа делала то же самое. Дождавшись, когда Анюся отпустит ее ребенка, Фифа оттаскивала его, и принималась вылизывать, словно от касания человеческих рук котята становились грязными.

Я молчала. Анюся тоже не наседала. Обе мы знали, что она права. Только вот сказать «веди себя хорошо» гораздо легче, чем и вправду начать так делать. Главной сложностью было то, что я искренне не считала, что плохо себя веду. Если не буду отвечать на грубости других людей, то буду чувствовать, что предаю себя. Я не терпила. Уж не знаю, плохо это или хорошо. Наверное, все-таки плохо. Терпилы, как сказала Анюся, помногу лет на работах держатся, в отличии от меня.

Но совсем не прислушаться к очевидному совету Анюси тоже было глупо. Я не преувеличивала, когда говорила, что в Крамольске не осталось мест, где бы я не работала. Конечно, было еще казино… Но туда я не пойду. Не из-за моральных принципов! Конечно, нет! Просто туда девчонок с улицы не берут. А если и есть точное описание меня, так это «девчонка с улицы».

Я молчала и потому Анюся стала поглядывать на меня. Пыталась понять, о чем я думаю. У Анюси не было сверхспособности читать мысли людей. Вся ее паранормальщина сублимировалась в умение различать ложь. Но меня Анюся знала так хорошо, что иногда мне казалось, будто она все же может читать мои мысли.

– Плохо выглядишь, – сказала Анюся.

И снова эта ее печальная улыбка, от которой легчает. Слова Анюси меня не обидели. Я сама сознавала, что выгляжу не очень хорошо. Я кивнула. Анюся продолжала на меня поглядывать. Наверное, уже поняла, что я что-то ей недоговариваю, потому как ее улыбка стала чуть шире.

– И рановато пришла, – продолжила Анюся, взглянув на часы. – Вывод напрашивается один.

Тут я тоже не выдержала и заулыбалась.

– Как его зовут? – спросила Анюся.

Я пожала плечами.

– Не знаю.

Анюся замерла, не замечая, что котенку не нравится, когда его душат. Заметив, что я не пытаюсь вспомнить его имя, что я правда не знаю, Анюся сказала:

– Это что-то новенькое. Даже для тебя.

Я ухмыльнулась.

– Ни к чему мне знать его имя, – сказала я. – Лишняя информация. Помнила бы всех – у меня бы голова уже давно лопнула.

Анюся не стала улыбаться, хотя я рассчитывала отшутиться. Она едва заметно поджала губы – выдала неодобрение.

– А как вы познакомились?

Я прикусила губу. Этот вопрос тоже был дежурным. Анюся тысячу раз слышала на него ответ. Как правило, один и тот же. Но сегодня было исключением. Я так и не придумала, как бы подать правду так, чтобы Анюся не расстраивалась еще больше. Поэтому сказала, как есть.

– Он меня спас.

Анюся нахмурилась. С котятами она наконец-то закончила, и теперь гладила длинную белую шерсть Фифы, что той не нравилось, еще с возраста, когда она была просто фифочкой.

– От кого? – сказала Анюся.

– От чего, – поправила я.

Анюся стала совсем как грозовая туча. Она замерла и посмотрела на меня. Фифа выползла из-под ее руки и легла на край «кушетки». Котята, спотыкаясь друг об друга, падали и вставали, пытаясь добраться до второго завтрака. Только один котенок оставался буквально в хвосте и игрался с ним. Фифа дергала хвостом, словно муху отгоняла, а котенку это только нравилось.

Я наблюдала за ним, делая вид, что не замечаю вопросительный взгляд Анюси.

– Так от чего? – сказала она наконец.

Я немного помолчала, но под грустным взглядом больших Анюсиных глаз долго не продержишься.

– Я не хотела больше так жить.

Анюся пару секунд стояла молча. А потом бросилась ко мне. Я хотела сказать, что сейчас уже все хорошо. Не надо бояться за меня, грустить, и уж тем более жалеть. Я больше на крышу не полезу, только если вдруг захочу закатом полюбоваться.

Сжав меня в объятиях, Анюся сначала не шевелилась. А потом я почувствовала, как ее плечи задрожали.

– Да все в порядке, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, или весело, ну или хотя бы не перепугано.

– Как может быть все хорошо, если ты…

Анюся не договорила. Она отстранилась от меня, но продолжила сжимать мои плечи вытянутыми руками.

– Ну, – сказала я. – Вчера не было хорошо. А сейчас, Анюся, клянусь, все окей.

Я видела, что она мне не верит. Глядит прищурившись, и пытается что-то высмотреть в моих глазах. Не знаю, что у нее получилось там найти. Но Анюся отпустила меня так же резко, как доселе притянула, и сказала:

– Идем на кухню. Расскажешь подробности.

Кивнув, хотя Анюся уже меня не видела, я последовала за ней.

Кухня в этой хатке была довольно большой. Убранство – отвратительное, как и во всем доме. Но хотя бы чисто. На плите варилась перловка в огромной кастрюле. Для собак, как я сразу поняла. Под плитой, на ручке духовки, висело замызганное, некогда светло-розовое, полотенце с вышитым в углу котенком, который прыгал за бабочкой.

Анюся, не оборачиваясь на меня, поставила на плиту чайник, достала две кружки и бросила в них заварку. Потом вытащила из ящичка пакет с бубликами. Начатый. Я подумала, а не животные ли вскрыли пачку? И не стала есть бублики. Я и так не любила сладости. Хотя бублики назвать приличной сладостью – язык не поворачивается.

Я села на табуретку, потому что ноги устали, и уставилась на Анюсю.

– Ну? – сказала она, сложив руки на груди.

Глянув на закрытую дверь, словно убеждаясь, что путей к отступу нет, я стала рассказывать Анюсе, как прошел вчерашний день. Она лишь раз отвлеклась, чтобы наполнить чашки.

Когда я закончила, Анюся недолго молчала. Потом открыла рот, но сказать, что думает обо мне, не успела. Мы услышали, как скрипнула входная дверь.

– Ванюша пришел! – воскликнула Анюся.

Она подобрела, хотя после моего сегодняшнего рассказа была мрачнее, чем после всех тех, которые я успела ей поведать за всю жизнь.

Анюся выскочила из кухни, и вскоре я услышала, как она взвизгнула. Я не собиралась бежать встречать Ванюшу, как она его называла. Больно много чести. И неважно, что я в гостях. Гостей, наоборот, не нужно напрягать.

Я сербала чай, который был слишком горячим, чтобы пить нормально. Слушала визг Анюси, к которому прибавился низкий мужской голос. Я пыталась услышать, о чем они говорят. Но мне это не удавалось, как бы я ни прислушивалась.

Вскоре оба зашли в кухню. Анюся вприпрыжку, Ваня – еле ступая. Наверное, после ночного дежурства. Добравшись до стола, Ваня швырнул передо мной фуражку, на которой, как бриллиант на кольце, сверкнул милиционерский значок. И словно только после этого заметил меня.

– О, и ты здесь.

Я кивнула. Не хотелось тратить на него буквы. Пуская даже всего шесть, из которых состоит «привет».

Плюхнувшись на стул напротив меня, Ваня вытянул длинные ноги. Сидя, он был того же роста, что Анюся стоя. По крайней мере так казалось. Его светло-русые волосы прилипли к голове. Наверное, в фуражке летом жарковато. Или дождь их намочил. Или пот.