В гостинице Димон кинул на стол связку ключей и несколько пятидесятирублёвок, измятых и замусоленных.

– Это от съёмной хаты ключи, – сказала Ксюша, мельком взглянув на трофеи Димона, – он в отдельной комнате сам живёт и наши паспорта прячет.

– Где хата? – спросил я, жадно припадая к бутылке с пивом.

– На улице Девятьсот пятого года. Кроме меня, ещё три девчонки на него вкалывают.

– Езжай, Димон, прямо сейчас, – приказал я, кивая на ключи, – и без Ксюшиного аусвайса не возвращайся.

– Тогда на посошок, и я уже одной ногой там, – с готовностью откликнулся вор. – Считайте, что корочки у нас в кармане, только координаты б***дюшника уточни, – обратился он к девушке.

Та с готовностью продиктовала номер дома и объяснила, как лучше до него добраться.

Димон, выпив наспех и закусив, мгновенно исчез.

Я распечатал новую бутылку водки, налил себе и Оксане и предложил ей рассказать свою историю с самого начала. Она, зажмурившись, залпом осушила стакан, запила соком и, закурив сигарету, пустила в потолок несколько синих кольцеобразных облачков.

ИСПОВЕДЬ ПРОСТИТУТКИ

Отца я, значит, вообще не видела, потому что родилась через три месяца после его смерти – он погиб в восемьдесят первом где-то на афганском перевале. Мне мамка рассказывала, а ей папин друг, который привёз нам фотокарточку и краповый берет – всё, что осталось от моего отца. Официально его разорвало в клочья то ли миной, то ли какой-то страшно огромной бомбой.

Не знаю точно.

Они даже не расписаны были, думали – после армии распишутся, а вышло всё, как всегда, наперекосяк.

До шести лет я, значит, воспитывалась у бабушки, а когда у неё обнаружили онкологию, мамка забрала меня к себе, и я впервые узнала, что у меня есть маленькая сестрёнка – мать, оказывается, сожительствовала с парнем, но к тому времени, как забрать меня, его посадили за распространение наркотиков.

Женщине с двумя детьми, один из которых грудной, ни сейчас, ни тогда на работу устроиться нереально. Это я теперь понимаю, а в то время очень сильно хотелось есть и я часто ревела белугой. А чё толку-то? Реви не реви, а в магазинах, кроме маринованного лука и сока берёзового, шаром покати. Продукты все на рынке, а там цены, сам знаешь, как кусаются. Кто работал, и то не могли такие покупки себе позволять.

Мамка тоже плакала вместе со мной, а потом повадилась приводить в дом чужих мужиков, выпивать и спать с ними у меня на глазах, потому что наш дом состоял из одной комнаты в коммуналке, где, кроме нас, проживали алкаши-одиночки. Первые разы, правда, она выставляла меня в коридор, стеснялась, наверное, а потом как-то всё превратилось в привычку и стало происходить на наших с сестрёнкой глазах.

Ну я взрослела, конечно, потихоньку и начала понимать, что мать занимается чем-то постыдным – со мной не общались сверстники, соседи при встрече отводили взгляд в сторону; в школе я числилась хронически неуспевающей ученицей, сидела на последней парте и уже в третьем классе научилась курить.

Зато одета была всегда лучше других! Мамка не жалела на меня денег, видимо, старалась по-своему загладить передо мной свой грех.

Мамкиного сожителя выпустили из тюрьмы в начале девяностых, тогда дети мечтали стать бандитами и проститутками, и мою мать уже никто не осуждал, а некоторые даже завидовали моим нарядным обновкам, а я щеголяла ими назло всем соседям и одноклассникам.

Артур, так звали мамкиного сожителя и, получается, моего отчима, после освобождения больше месяца бухал и до полусмерти избивал мамку за то, что она изменяла ему, пока он мотал срок. И как-то вечером он так сильно отметелил её, что она попала в больницу, но ментам на него не показала, и отчиму всё сошло с рук.

Мы с сестрой каждый день навещали в больнице мать, приносили ей печенье и молоко. А отчим в её отсутствие пьянствовал, не просыхая, и смотрел на меня так, как будто я уже перед ним совсем голая. И как-то ночью, во время очередного кутежа… Короче, потом тоже избил и пригрозил, что убьёт совсем, если расскажу об изнасиловании кому-нибудь на стороне.

Я, значит, испугалась и молчала, а мамка сразу догадалась, что со мной, блина, что-то не того. Ещё в больничной палате она исподволь выпытывала у меня, что и как, да только на все её вопросы я мотала головой и плакала. Ну мамка не дура, она, конечно же, обо всём сама доехала и, как могла, успокаивала меня, говорила, что это надо перетерпеть ради маленькой сестрёнки, что теперь уже ничего не исправишь и надо как-то жить дальше.

Деваться некуда, живём, значит, мы, живём, но всё вокруг никак не меняется, а совсем даже наоборот.

Артур никогда не бывал трезвым, издевался над матерью, заставлял её проституцией зарабатывать деньги ему на водку. Мамка на глазах превращалась в старуху, но что я могла поделать?

А потом меня тошнить стало. Ну, я думала – от пирожков из буфета, а потом, когда начала мел жевать на переменах, догадалась, что с моей физиологией что-то не так. Сама догадалась, видать, повзрослела не ко времени. Ну, понятное дело, и современные фильмы сыграли свою роль…

Отчим, как только узнал о беременности, озверел совсем. Орал на меня, как, блина, потерпевший. Выпучит глаза – и орёт, орёт! Аж слюни брызгами во все стороны. Мать, пьяная, тоже масла в огонь подливала: я и шлюха, я и шалава, и во всём, получается, виновата я сама.

Плакать уже не было никаких сил. Свернусь калачиком и лежу на диване, разглядываю какую-нибудь трещинку на стене. Только сестрёнка и жалела меня. Сядет рядом и гладит по волосам – успокаивает.

Маленькая, блина, а всё понимала.

Однажды, когда дома никого не было, Артур, напившись, стащил меня с дивана на половик и стал пинать каблуками по животу. Я, значит, сознание сразу потеряла, потом уже мне объяснили, что соседи спасли, успели вызвать скорую помощь.

Врачи кровотечение остановили и через пару недель выписали меня с пожизненным диагнозом «посттравматическое бесплодие». Мать уговорила ментам на отчима не показывать, участковому вообще всё до лампочки, и покатилось наше житиё дальше некуда, как скорый поезд под крутой откос.

Апатия и равнодушие уберегли тогда от петли. Это я теперь такие слова знаю, а в те дни просто забила на всё и плыла по течению. Чёрные мысли, конечно, посещали не один раз, да было уже всё равно… И ещё, очень жалела сестрёнку – ну кому она будет нужна, если чё-то со мной… вдруг… Ну сам понимаешь, не дурак ведь.

А отчим обнаглел до такой степени, что… И дружки у него такие же… Ну с дружков, понятное дело, брал за это деньги, а деньги… О-ох, и вспоминать-то неохота. В общем, деньги тут же и пропивались. Правда, не все. Иногда удавалось какую-то часть заныкать, утаить от пьяной компании, и тогда у моей сестрёнки появлялись новые вещи.

А так о ней никто не заботился.

Никто.

Когда и как это произошло, помню как в тумане.

Прихожу, значит, со школы, стучусь – дверь заперта изнутри. Я давай тарабанить изо всех сил. А дверь фанерная, старенькая, гвоздики выдернулись из крючка – я и ввалилась в комнату, как к себе домой.

Лучше бы вздёрнулась, блина, когда мысли такие в голове бродили!

Можно, я себе плесну? Ты не смотри на меня так… Тяжело вспоминать… Душу наизнанку выворачивает. Мне в те времена было так плохо, что потом стало ещё хуже. Давай, чтобы всё было хорошо…

В общем, вваливаюсь я в комнату, а там…

Я, вся в шоке, иду на кухню, вижу: Артур за столом сидит, вокруг бутылки понаставлены, и глаза – как у бешеного таракана. И ухмыляется по-скотски небритой харей своей.

А я такая, ничё не соображаю, иду, значит, к столу, а ноги ватные-ватные, чужие будто. Вижу, на столе ножик лежит, обыкновенный ножик, острый такой, мы им хлеб резали и картошку чистили. Ну я схватила этот нож и со всего размаху ударила им в евонную грудь. Как по маслу вошёл, блина, по самую рукоятку, а я отступила на шаг и смотрю, чё дальше-то будет.