– И, кстати, – уже выходя, – через десять минут новый год. Так что с праздником вас, сосулечный!..
Господи, и такая грусть на меня навалилась, слёзы от жалости к себе на глаза навернулись – и ведь познакомился только, и к маме с её мужем поехать решился наконец… Обидно-то как!
И тут, бац! – снежок в окно врезался. Белый отпечаток от него на меня одним глазом через стекло смотрит, не мигая. И я застыл, не пойму – чего это происходит.
Бац! – ещё один снежок вторым уже глазом к окну прилип…
Батеньки мои, да ведь это в окно кто-то кидается!
Встал с кровати, пошатнулся, но удержался, два шага сделал, на подоконник облокотился и глазам своим не верю: внизу мама, Светлана, тот чудик Дед Мороз, который у меня лыжи летом купил, и даже девушка в кроличьей шубе, которая моей шапкой в ЦУМе интересовалась, стоят. И руками все мне машут!
Дед Мороз меня в окне увидел, вперёд вышел и скомандовал:
– Три, четыре!
– С новым годом! С новым годом… – хором закричали мне все присутствующие.
Я окно открыл, плачу, как маленький, носом хлюпаю.
– Вы как же здесь? Все-то?..
Мама первая ответила, мой пуховый платок на своих плечах поправляя:
– Это Светочка всё организовала! Она как тебя не дождалась, к тебе сама пошла – твои подарки нам с Витей вернуть, – и на Деда Мороза показывает, – вот и узнала, что с тобой случилось…Потом через участкового нас нашла!
– Вот и правда – чудак! – подхватил Дед Мороз Витя, – Под новый год ведь угораздило!
И зажигалкой моей как на рок-концерте вверх светит:
– Спасибо тебе! – кричит, – Давно о такой мечтал, в походах вещь незаменимая…
А я на Светлану смотрю, ей спасибо сказать хочу. Но она меня опять опередила:
– Долго не стой на холоде! Слышишь? Простудишься! А ко мне вон дочка приехала, – и на ту самую девушку в кроличьей шубе показывает, – так что не переживай, мне не очень грустно будет. А там и ты поправишься, всё наладится…
Так и есть – всё наладится. Всё и у всех. Это ведь тоже предновогодняя традиция – счастливым быть…
МАРИНОЧКА
рассказ
Мариночка… Так её называют дети. Может, потому, что уколов она не делает, а чаще всего просто разговаривает. Улыбаясь, спрашивает о том, о сем, рисунки хвалит. Мол, вырастешь, твои картины в Лувре висеть будут… Ага, будут – всем понятно, что утешает, успокаивает. Ведь нас, детей в "раковом" отделении, врачи, среди прочего, должны надеждой обеспечивать. Как говорят, "на позитив настраивать"…
А какой здесь позитив? Не дураки уже большинство, знаем, – усатой санитаркой теткой Ольгой научены.
– Вона, – говорит, когда полы под кроватями моет, – слышите молоточки стучат? Энто вам гробики сколачивают…
Вот и весь позитив. Да мы и без неё понимаем – каков конец будет. Но Мариночка все равно рассказывает о нашем будущем, фантазирует. Бывает, сядет на кровать и давай придумывать.
– У тебя, Славик, – это она мне, – семья большая будет. Трое, нет, четверо детей и жена красавица…
– Пусть, – говорю, – она врачом работает, ладно?
– Хорошо, пусть работает. Так вот, а ты известным следователем станешь, – это Мариночка мою страсть к книжным детективам в реальность трансформирует. – Будешь трубку курить и все девчонки в тебя влюблены будут.
– Да кому я нужен-то, лысый, – и рукой на свой голый, как коленка, череп показываю.
– Это ерунда, Славик, волосы – не главное. Гораздо важнее что в душе у тебя…
Верно, душа важнее…
Мне 11 лет. В больнице год уже живу. Волосы не сразу выпали. Хотя, если честно, каким я с прической был – не помню совсем. Мама все реже приходить стала. Может, и хорошо, что так. А то придёт, сядет на табурет рядом и плачет. Аж самому тошно становится. И перегаром от неё пахнет. Тётка Ольга говорит, что сдалась, мол, мать, заживо отнесла меня, вот и пьёт. Поминает.
А отец уже месяца три не навещал. Мамка сказала, что в командировку уехал, не вернётся никак…
В палате нас четверо. Я самый старший. И старожил самый. Двое совсем мальцов – пяти и шести лет – под капельницами постоянно. А недавно новенького на мишкино место перевели, Олежкой зовут – лежит, хнычет всю дорогу. Больно, говорит. Я ему иногда свои витаминки сладкие даю, успокаивается. Но дружить он все равно не хочет – мол, не за чем. Хотя, смотрю, Мариночку с первых посещений полюбил. Да к ней и нельзя по-другому относиться. Самой ей бог детей не дал и всю свою не истраченную любовь материнскую она нам отдаёт. И лечит.
Мариночка – врач.
Говорят, что здесь она несколько лет работает, из института сразу пришла. И ведь не зачерствела пока! Хотя сколько нас, славиков и мишек, уже проводить успела…
Так день за днём и проходят – в ожидании…
Сегодня Мариночкина смена. Жду, к шагам в коридоре прислушиваюсь. Вчера мне вставать наконец-то разрешили. Но далеко ходить все равно нельзя. Поэтому я у окна пристроился. Ах, как хорошо там! Самый красивый ноябрь в моей жизни! Деревья в больничном дворе утренний мороз снежными гирляндами украсил, из застывших веток фигуры сплел – можно хоть целый день разгадывать. А солнце оставшиеся листочки, словно струны, пальцами лучей перебирает – мелодию к зиме подбирает. Если ухо к стеклу плотнее прижать, то музыку услышать можно. Про жизнь она и про любовь…
Тут дверь распахнулась и я уже хотел радостно Мариночку поприветствовать, но это оказалась тётка Ольга. Ведром посередине палаты бряцнула и мокрую тряпку на пол шлепнула. Молча всё, без слов, даже на нас не глядя. И швабру длинную с плеча сняла. Ну вот вылитая та самая старуха. Только вместо косы – швабра.
Но я поздоровался.
– Здрасьте, тёть Оль, – говорю. – А почему к нам Мариночка не идёт? Или смена не её?
– Её, её, – отвечает, – дурочки этой.
А сама тряпкой под олежкиной кроватью жмыхает.
– Не придёт сегодня, не ждите, – продолжает. – Сама заболела с вами, полутырками.
И тут швабру на пол бросила и руками всплеснула:
– Ну это же додуматься надо! Свои деньги на вас тратила! Вот дура-то!..
Только на третий день от другого врача мы узнали, что Мариночка на свою зарплату нам чего-то покупала: альбомы для рисования, книжки, фломастеры. И в прошлую зиму даже одеяла нам тёплые, стеганые, на все отделение сама сшила. А пальто себе зимнее купить не успела… Свалилась с воспалением, в другом корпусе теперь сама лежит. Тоже, наверное, в окно смотрит…
