Как знать, если бы не ссылка, может быть, не стал бы опальный князь видным, уважаемым человеком, известным писателем, поэтом, критиком и журналистом. Эти сведения о его журналистской деятельности я собирала годами и лишь в конце своего исследования имела перечень многих изданий, где печатал свои театральные опусы вездесущий критик Вс. Сибирский. Неутомимо строчил он стихи, выпустил несколько сборников в Томске. Видимо, мечтал прославиться на писательском поприще.

Первым его опубликованным романом была книга, изданная в Петербурге в 1864 году о своем старинном роде. Материал собрала тетка, известная писательница Наталья Долгорукая, несколько художественных историй в лучших традициях сентиментализма (например, драматический эпизод о непокорном прадеде, сосланного за провинности на военной службе в Омск), вписал племянник. За офицером последовала верная возлюбленная, однако не вынесла трудного путешествия и умерла, а прапорщик с горя едва не застрелился. Юноша остался жить в Сибири, не в силах уехать от могилы единственной подруги. Такой поэтический сюжет сочинил юный кадет.

Мог ли предполагать Сева, что скоро он окажется на каторге и навестит могилу предка? Нет, не мог Всеволод Алексеевич Долгоруков подумать о том, в какую сторону повернется жестокое колесо фортуны, что сменит он блестящее московское общество на диких сибирских купцов, а самого его уже никто не будет величать: ваша светлость, а будут обращаться с ним как с изгоем.

«Не много лет, но одряхленье

Я уже чувствую порой,

И жизнь зовет меня к забвенью,

И тело хочет на покой!

В мою цветущую годину-

Увы! – Я днем не дорожил,

И в буйных оргиях святыню

Души и сердца схоронил

Бездивлен ум и тело хило, -

Нет упований, веры нет,

И роковой конец – могила

Мне шлет ласкающий привет»,

– грустно подвел итог поэт Вс. Сибирский в конце жизни.

Ржевский написал стихотворение и заложил его в какую-то книгу с тем, чтобы найти через несколько лет и прочитать:

«С милой долго шел в ладу я,

с милой долго песни пел,

но в отчизне этих песен

никто слушать не хотел.

Эти песни были – слезы,

Накипевшие от бед,

Эти песни были – тризны

По надеждам вешних лет.

В наковальне эти песни –

Эти бледные цветы

Не могли облечь мы в формы

Идеальной красоты.

И неслись бесследно звуки

Средь царящей пустоты,

Только двое им внимали,

только двое – я да ты».

Здесь, в Томске, он встретил свою возлюбленную, актрису, Александру Великанову, женился и был счастлив два недолгих года. Множество сёл и городов проехал он вместе со своей женой и дочерью-подростком. Давали представления небольшой труппой. Николай Иванович играл на скрипке. Александра пела, дочь танцевала. Весь Алтай исколесили, до Семипалатинска доехали. В горах то волки нападали, то шорцы разбойничали не хуже волков. Тяжелое было время, но счастливое.

Как трудно ему сейчас без ласковой, заботливой, умной Сашеньки. Ей он посвятил множество стихотворений:

«Запели вы, и голос серебристый,

Сулил, чаруя, негу и любовь,

И забывался жизни путь тернистый.

И грезы юности проснулись вновь.

Запели вы – и словно вестник рая

Сошел с небес к измученным сердцам

Надежда к нам явилась, оживляя,

И дверь раскрылась в заповедный храм…

О пойте больше, пойте не смолкая.

Пускай отрадных дум нахлынет рой,

И тени ночи меркнут, исчезая, -

И свет польется яркою волной,

Внимая вам и слыша эти звуки,

Полнее счастье и струится кровь».

А через несколько лет Сашеньки не стало. Осталось только ее дочь, молодая актриса, очень талантливая. Но она вскоре вышла замуж и уехала в Полтаву.

«Не с веселой лирой,

Не в блеске весны, ты явилась ко мне, дорогая.

Вкруг тебя обвивались печальные сны, гасло чувство,

в груди замирая.

В море темном подавленных бедствий и грез

Песни скорбной слышались звуки.

Увяли цветы,

В царство светлое роз

Словно волны, врывалися муки.

И прошла так вся юность, как будто в тюрьме,

Над последними солнца лучами

Не зажглися огни, и стою я во тьме

с догоревшими рано свечами».

Теперь он один. Болен чахоткой, как любимая жена Сашенька. Желчь разливается, и пиявки не помогают, которые врач Всеволод Крутовский рекомендовал. Безрезультатно. Видимо, недолго ему осталось. Всеволод Михайлович Крутовский деликатно молчит, но актер чувствует: осталось ему еще год–два. Опять болит голова.

Разъездная полуголодная жизнь в антрепризах сказалась: нищета,плозонькиетхолоднын номера в гостиницах, карты, бурные оргии до утра в клубе. Сколько раз приходилось убегать от назойливых кредиторов, скрываться, ехать ночами в телегах с крестьянами, в снег, дождь и холод по сибирскому бездорожью, по тайге и горам. Измучен, изнемог! Могила стала бы избавлением от житейских мук.

Николай Иванович потянулся к перу. Последнее время он стал очень сентиментален и написал около сотни стихов.

«Глухие годы впечатлений,

глухие дни – и без прикрас -

Переживаю средь волнений,

Переживаемых не раз.

Поблекли розы, лист свалился,

В душе поблекла красота,

Хочу – и не могу молится,

Хочу вперед – молчит мечта.

Порой вдали блеснет зарница,

И мрак опять – мрак без конца

Как бы в тисках – так хмуры лица

И так безрадостны сердца».

В столице я, сколько не искала, ничего не нашла, кроме сведений об уголовном процессе. Где же затерялись следы Всеволода Алексеевича Долгорукого? Может быть, в его родном городе? Еду в Питер.

Пасмурный, вечно холодный Ленинград. Подлетая на самолете к милому городу, я знала, что здесь непременно ждет нечто необычное.

Он не суетлив, как Москва, широкие проспекты теряются в туманной дымке, мелкий моросящий дождик омывает лицо и смывает грешные мысли. Сонный, умиротворенный город: Васильевский, Литейный, Дворцовая площадь, Кунсткамера и Марсово поле. Все такое родное, знакомое. Много километров исходила я по Ленинграду, знаю любой уголок. Возвратилась сюда через двадцать лет.

Петербург нисколько не изменился, люди такие же предельно вежливые, говорят «спасибо» и «пожалуйста». Всеволод Алексеевич Долгоруков, чувствую, был, истинным петербуржцем: деликатным, культурным, возвышенным, словно архитектура Растрелли. В Питере долго искала институт театра и кино – ЛГИТМИК, наконец обнаружила во дворе под аркой. Увидела и ужаснулась: я ошиблась – это не то! Полуразрушенное здание с облупившейся штукатуркой. Во дворе голодные кошки забираются с жадным воем в переполненные помойные баки. Внутри здание выглядело еще более жалко. Крыша провисает, куски штукатурки отваливаются, двери рассохлись, серые стены и потолки с разводами от дождевых бедствий, полы не знали краски лет двадцать. Это- российская альма-матер кино- и театральных муз?!

Приветливая профессор кафедры истории театра Наталья Борисовна Владимирова встретила коллегу радушно: напоила чаем с вареньем, подарила бесценный источник информации, предложила поступать в аспирантуру и пригласила в БДТ на аван-премьеру «Дома, где разбиваются сердца». Немного поскучала на премьере для «пап и мам», рядом зевали зрители. Со сдачи половина публики ушла. Я спрашивала себя: что такое творится с одним из лучших коллективов страны?!

На следующее утро отправилась на поиски в театральную библиотеку возле Исаакиевского собора, в зале открыла по совету профессора Н.Б. Владимировой рукопись В. Клинчина о провинциальных актерах. Внимательно изучив список сибирских актеров, наткнулась на прелюбопытную деталь. Некий Николай Иванович Ржевский дебютировал в Красноярске в 1879 году, как раз тогда, когда приехала труппа сибирского товарищества. Постой, ведь Никс сообщает, что он впервые вступил на сцену в Красноярске. Выходит, что Никс и есть – Николай Иванович Ржевский?!