Зачем я вообще запирал эти дурацкие засовы, с тоской подумал князь.

Поникшие деревца своими жидкими кронами вцеплялись в клочья проползающего мимо них плотного вечернего тумана, задерживая их, свивая в плотные клубы, затягивая висельными узлами вокруг стволов, делая сырой плесневелый воздух чем-то более материальным, нежели все прочие элементы окружающего пейзажа.

Впрочем, опытному путнику все эти страшилки были нипочем, ему доподлинно было известна цена всему этому пошловатому декадансу. Здесь, на болотах, даже природные феномены были под стать хозяевам этих мокрых земель — много позерства, много былых заслуг, на слух затверженных случайными гостями и разнесенных ими по округе, но в целом, если подумать, более мирных пейзажей не представит себе даже самый изобретательный ум.

За бурлеском шипастого кустарника и всплесками болотных газов тут скрывалась от посторонних взглядов пасторальная идиллия, не тронутая следами шумной и грязной цивилизации. Да, ночная квакша на болоте может орать заправским быком, но от этого она не бывает страшна даже самому наивному слушателю, которому бы случилось ее наблюдать вживую.

Точно так же и путник, ступая по мягкой трясине, помнил лишь об одном — как бы не оступиться на шаткой болотной тине да не увязнуть. Болота гибельны лишь для тех, кто здесь остался навеки, всяким же прохожим они были не опаснее сказки на ночь.

Вот и теперь, глядя на судорожное мелькание огней в окнах-бойницах темнеющей на фоне заката тяжкой каменной массы ленного манора и слыша доносящиеся оттуда истошные крики, опытный путник разве что подивился, что ничего-то тут не меняется, одно и тоже представление каждый раз, скучный опереточный репертуар старых болотных театров.

Вот и старик-перевозчик у парома не обращал на происходящий вакханалий ни малейшего внимания.

— Крепостицу не попалят, в ажитации-то?

— Ась?

Видать, глух был на ухо.

— Я говорю, может, пожарную команду вызвать из деревни?

— Не извольте беспокоиться, человек хороший!

И безэмоционально навалился на ворот, трогая свой плот в путь.

— Да как же не беспокоиться, — путник отсыпал труженику пенькового каната пару лишних монет за перевоз и тот в ответ немного потеплел взглядом, — камень тоже поди горит, при должном-то тщании.

Перевозчик поднял глаз на манор, но надолго там не задержался.

— У них там кажную седмицу такое, ну их, дурней.

— Сам-то не местный, отец?

— Какое там местный. Но живу тут давно, поди лет сто али тыщу, — и тут же заливисто шмыгнул носом. — А тебе накой сюда надоть? Разве дело какое есть? — с сомнением поинтересовался перевозчик.

— Дело есть, — твердо кивнул в ответ путник, — к управляющему поместья с нарочным предписанием.

— А-а, — потянул старик, — ну тогда жди, пока не утихнет, поломанные стулья-т надо кому-то прибирать.

И не проронил затем за весь путь ни слова.

Ленный манор меж тем все надвигался, чернея уже чуть ли не на полнеба. Закат тянулся к своему логическому завершению.

2. Вой на болотах

Выживет тот, кто умеет уснуть, будет спасен на время,

Я знаю, что время поможет там, где начинается сон.

Искусство каменных статуй

Deadушки

Представление затянулось — вот уже битых четверть часа Штефан методично скрипел отсыревшим колесиком зажигалки, задумчиво глядя в одну точку, будто и не дожидаясь первых глотков дыма, а просто так, для дела, руку разминая, все равно искра не идет.

Доктор Волонтир, зная за Штефаном такую манеру, продолжал тихо стоять в сторонке, не торопясь прервать затянувшееся молчание. В такие минуты знаменитого сыщика благоразумнее было не трогать — прервавшему своими досужими вопросами столь глубокие размышления могло и тростью по загривку с досады прилететь. Доходило до смешного — однажды досталось самому инспектору Лупеску, даром что тот мужчина видный и отделался в итоге крепкой дулей под глазом, а кто слаб телом — мог впоследствии и на больничную койку прилечь. Доктор Волонтир тогда еще, помнится, заботливо прикладывая компресс из ромашки к пострадавшему лицу, выговаривал инспектору вполголоса — ну вы что же, как можно быть таким опрометчивым!

По разумном размышлении, когда Штефан вот так замолкал, стоя на месте и сверля пронзительным взглядом сырую кладку булыжной мостовой, человеку сведущему следовало поостеречься и не торопить события. А доктор Волонтир за годы соседства со Штефаном завел в себе преизрядную тягу к благоразумию.

В конце концов, вот куда ему торопиться? Птицы щебечут в смурных небесах, ручей под мостом журчит смрадной жижей, где-то между домов жестяным ведром гремит на ухабах тележка молочника, чем не пастораль? Стой себе оглядывайся, а в должное время тебя позовут да все расскажут. В чем собственно дело и что убийца — садовник.

Впрочем, самое любопытное обстоятельство этого вечера состояло в том, что никаких дел один из самых острых умов современности в настоящий момент не расследовал, что отдельно печалило вечно скучающего Штефана, однако и доктор Волонтир вытащил друга прогуляться исключительно ради моциона, и вот вам весь моцион — Штефан стоит как столб посреди дороги, благо никого кругом нет, чтобы прервал медитативные самокопания своим неурочным появлением, и о чем-то неведомом размышляет.

— Гениально!

Волонтир чуть на месте не подпрыгнул.

— Холману, право, вы как всегда в своем репертуаре. Не поделитесь, что вас настолько впечатлило?

— Волонтир, вы будете удивлены, я наконец-то разобрался, что меня так тревожило последние дни!

Ну отчего же, с некоторых пор за доктором завелась дурная привычка верить любой ерунде, которую изрекал Штефан, поскольку за каждым его утверждением всегда стояла пусть и местами витиеватая, но железная логика. Жаль только, что все прочие, включая искомых преступников, не всегда спешили следовать этому простому правилу и зачастую норовили вести себя весьма своевольно.

— Что же это было за беспокойство, Холману?

Хитрый прищур Штефана был непередаваем.

— Помните, третьего дня к нам обращались владельцы коттеджного поселка, расположенного за рекой? Мол, арендаторы — состоятельные мужчины солидных профессий, не склонные к суевериям — все как один принялись жаловаться на странные фейерверки в заброшенном парке неподалеку, сопровождаемые жуткими звуками и подобным беспокойством?

Доктор Волонтир сощурился припоминая. О чем-то подобном Штефан упоминал, но детали от доктора как-то в прошлый раз ускользнули.

— Но вы же, кажется, этим делом не заинтересовались, сочтя все описанное досужим вымыслом и, если не ошибаюсь в цитате, «типичным примером массового помешательства, столь нередкого в наши дни»?

Штефан в ответ радостно кивнул, в глазах его горел знакомый Волонтиру огонек деятельного интереса.

— Но само это объяснение меня самого не устраивало, вы же помните, доктор, мою максиму — истиной, какой бы невероятной она ни казалась, является то, что останется, если отбросить все невозможное.

— И массовое помешательство или чью-то дурацкую шутку вы не считаете чем-то вполне возможным?

— В данном случае — несомненно, — сыщик щелкнул закрываемой зажигалкой и машинально сунул ее в карман жилета, — судите сами, доктор, все обратившиеся к управляющему постояльцы сделали это независимо друг от друга, но в разные дни, как будто неведомый хулиган, устраивающий фейерверки в ночи, подшучивал строго по отдельности, хотя окна всех их спален выходят на одну сторону.

— И работники не нашли наутро никаких следов этого хулигана? — спросил Волонтир, пытаясь уследить за логикой Штефана.

— Ни одного, — ответил он, — ни следов горелых фейерверков, ни даже запаха пороха не осталось. Все было чисто и аккуратно, как будто ничего не происходило. И так случалось ночь за ночью.