– Товарищ подполковник, – предупредил его Михаил, – не мечите перед кое-кем бисер. Он и трех страниц не одолеет…

– Одолею! – закричал Санчук. – Вот увидишь, одолею. Если ты хочешь знать, Корнилов, я даже Морьентеса читал и все понял. Ты сам вот Морьентеса читал?

– Какого Морьентеса? – Михаил посмотрел на Кудинова, но Валентин Петрович недоуменно пожал плечами. Такого автора он тоже не мог припомнить.

– Погодите! Не спорьте, – остановил он гостей. – Сейчас справимся в Литературной энциклопедии, благо она у меня внизу, среди справочной литературы. Моррисон, Моруа… Что-то я не нахожу ничего похожего… Это кто-то из современных испанцев? Я с ними плохо знаком, вернее, вообще…

– Вообще-то, я это имя где-то слышал, – сказал Корнилов, – причем, по телевизору…

– Нет, он давно жил, наверное, в семнадцатом или даже шестнадцатом веке, – сказал гордый своими познаниями Санчук, сумевший посрамить не только двух книголюбов, но и Литературную энциклопедию. – Жена с работы принесла. Говорит, так здорово пишет, что все понятно. Смотришь в оглавление: «Про женщин», читаешь умное про женщин. «Про глупость» – читаешь мудрые мысли про глупость. Я, например, все понял очень хорошо. Знаменитый такой философ, лысый, в кружевном воротничке.

– Постой, Коля, постой, – задумался Кудинов. – Как книга-то называлась, не помнишь?

– Отлично помню. Морьентес «Опыты»…

– Монтень! – вскричали одновременно и Кудинов, и Корнилов.

– Морьентес – это футболист такой, – добавил Михаил, хватаясь за книжный стеллаж, чтобы не упасть от смеха. – Вспомнил, он за «Барселону» играет. Монтень, это старшему лейтенанту Санчуку для повышения культурного уровня, был французом.

Валентин Петрович схватился за горло, пытаясь сдержать клокотавший там хохот, причинявший его гландам сильную боль. В этот момент дверь в комнату открылась, и в потоке евро-света появилась невысокая, полная женщина с темными волосами, коротко остриженными, с яркими, но не очень приятными чертами лица. Была она в черном кожаном пиджаке и короткой кожаной юбке, сильно растянутой по горизонтали.

– Это что такое?! – крикнула она вместо приветствия. – Марш в постель! Осложнения захотел? Этим-то хохотунам только того и надо. Заболевший начальник – второй отпуск…

– Надо это запомнить, – прошептал Санчо, собиратель пословиц и поговорок.

– Ася, я только ребятам открыл и библиотеку показал, – совсем осипшим голосом оправдывался Кудинов.

– Тебе сейчас только книжной пылью и дышать, – напор Кудиновой не ослабевал. – Быстро на диван, накрыться пледом, лежать, слушать новости с работы и молчать…

Три милиционера понуро поплелись в одну из комнат, как застуканные за курением первоклассники. Там Валентин Петрович принял позу поэта Некрасова на картине «Последние песни». Теперь вид у него был не только домашний, но и жалкий. Пока он управлялся с одеялом, Санчук тихо, но строго сказал Михаилу:

– Тургенев – не только «Му-Му», а еще и «Ася».

– Докладывайте, – не приказал, а попросил одомашненный начальник.

Корнилов и Санчук продолжили спор, начатый на улице, но более обстоятельно, изредка прерываясь на выслушивание замечаний Кудинова. Но не дошли они еще и до визита Корнилова в еженедельник «Арлекин», как из соседней комнаты донеслась рекламная какофония включенного телевизора, которую покрыл строгий голос Аси Марковны:

– Валико, подойди ко мне на пару слов.

Валентин Петрович вскочил с кровати и поспешил на голос жены, пасуя самому себе шлепанцы, чтобы попасть в них на ходу. Корнилов с Санчуком переглянулись, и это общее недоумение их слегка примирило. Когда Кудинов опять принял некрасовскую позу, они уже позабыли свои философские разногласия на почве Ницше и Монтеня. Докладчикам пришлось несколько вернуться назад, чтобы восстановить последовательность событий. Но не прошло и пяти минут, как раздался тот же голос:

– Валико, принеси мне, пожалуйста, чайку крепенького и парочку твоих пирожков с сыром.

Опять напарники наблюдали быстрый старт их начальника, несмотря на упор в мягкие подушки вместо жестких легкоатлетических колодок. На лбу Валентина Петровича выступила легкая испарина, дыхание заметно участилось.

– Может, это специально так, – прошептал Санчук, – чтобы лучше пропотеть?

– Не знаю, – отозвался Михаил, – но, кажется мне, что та плетка на стене – не Валентина Петровича.

– А, может, она как раз «его», но в другом смысле, – предположил Коля. – Асе Марковне очень идет черная кожаная одежда. Немного даже стройнит…

– Стой, стой, стой, – попридержал его Корнилов. – Давай лучше остановимся на первом твоем варианте. И вообще поговорим лучше о предполагаемом убийце…

Раскрасневшийся Кудинов опять залез под одеяло, подтянул к груди худые даже под толстым пледом колени, поправил сбившийся на шее шарф.

– Ася Марковна очень любит мои сырные булочки, – сказал он с ударением на жене, а не на булочках. – В Чечне научился их печь, теперь вот совершенствуюсь.

За стенкой к телевизионным шумам опять прибавился голос госпожи Кудиновой. Валентин Петрович подался вперед, но, расслышав в голосе жены телефонные интонации, повалился опять на подушки. На протяжении всего доклада Михаила не оставляло ощущение, что Кудинов прислушивается не к их спору с Санчуком, не к деталям оперативно-следственной работы, а к голосу Аси Марковны.

– Валико, проводи меня…

Кудинов с собачьей готовностью выскочил в коридор, вернулся грустный и растроганный.

– Вот так всегда. Прибежит, сразу за телефон, толком не покушает, и опять на работу. Только глядя на Асю Марковну, я научился уважать нашего коммерсанта. А ведь мы до сих пор к нему предвзято относимся. Вот, скажем, подозреваемый вами Горобец…

После ухода жены Валентин Петрович несколько повеселел, слушал подчиненных с интересом, встревал по существу, попытался их напоить чаем, угостить сырными лепешками, но Корнилов с Санчуком не стали утруждать больного. На прощание он подарил Санчуку «Заратустру», а Корнилову сказал:

– Очень рад, что в рядах милиции стали появляться люди начитанные, знающие, что кроме Уголовного кодекса есть и другие книги.

– Поправляйтесь быстрее, товарищ подполковник, – пожелал начальнику Коля Санчук, – снимайте поскорее свою повязку, а то кажется, что вас тоже за шею кто-то покусал…

– Кажется, я неудачно пошутил по поводу шеи, – неуверенно сказал Санчо на лестничной площадке. – А Марьентес, между прочим, не за «Барселону», а за «Реал» играет.

Помню ли я себя человеком? Это и есть самый проклятый для меня вопрос. Вот что хочется мне большего всего забыть, вот что хотелось бы мне уничтожить. Выгрызть память о себе-человеке, как торчащую из лапы глубокую занозу. С каким бы удовольствием я вонзил клыки в мягкую шею этой бабе, которую древние греки прозвали Мнемозиной! Говорят, она всегда ходит со своими восемью сестрами. Но разве меня это остановит?

Я помню все человеческое, что ел, пил, с кем разговаривал. Даже пошлую книжонку о ставропольской казачке. Самая лучшая в ней сцена одновременно и самая омерзительная. Влюбленная парочка, жрущая в постели, и опять совокупляющаяся среди колючих хлебных крошек… Когда я нахожу свое человеческое тело в постели, я стряхиваю с простыни сосновые иголки, разделенные пополам листики черники, твердую ягоду толокнянки.

В отчаянии я хватаю зубами свое слабое, человеческое запястье. Но во рту у меня уже тупые зубки, мнущие плоть, причиняющие боль, но не дающие облегчения пролитой кровью… Нет, когда я бегу, я чувствую, что человечья память отстает. Я слышу ее собачий лай, свора фактов, образов, чувств, ощущений мчится за мной вдогонку. Но разве им настигнуть меня? Я бы ушел в несколько прыжков, если бы они, одинокие, неприкаянные, не попадались на моем пути. С волосами, прикрывающими шею, будто это сможет их защитить. С таким слабым доспехом они зачем-то выходят в ночь, пересекают мой путь, лезут в мою дикую душу, выдают меня погоне… Тогда я убиваю…