— А-а-а-а-а! Помогите! Леха в тюрьме с ума сошел! — Заорал Илюша и одним прыжком метнулся к спальне, собираясь, видимо, там закрыться.
— Ну все. Мандец тебе. — С чувством высказался я и бросился следом за ним.
Я постепенно втягиваюсь в новую старую жизнь
— Что это? Что это, я тебя спрашиваю⁈ Кто это вообще?
7"Б" замер, затаив дыхание. Потому что ответ на данный вопрос мог быть каким угодно. Рисковать, высказывая свое мнение, никто не торопился. К тому же учитель ИЗО смотрел в этот момент конкретно на Лукину. Вот она пусть и отдувается.
— Где? — Спросила Настя, а потом на всякий случай втянула голову в плечи.
Кирпич, который с выражением вселенской скорби на лице застыл рядом с ней, конечно, драться бы не стал. Он же не идиот. К тому же — педагог. Правда, справедливости ради, надо отметить, что встречались и такие учителя, от которых указкой нехило прилетало. Но Кирпич вроде совсем уж психом не был. Хотя… Иногда его поведение на такую мысль наталкивало. Как сейчас, например.
— Это! — Он снова постучал пальцем по альбому Насти.
Лукина тяжело вздохнула, но промолчала.
Петр Сергеевич схватил ее рисунок и повернул его лицевой стороной к классу:
— На что это похоже? А? Кто мне скажет?
— Ну так-то… На корову похоже, только без рогов. Хорошая корова. Красивая. — Несмело заступился за одноклассницу Демидов.
— Это лошадь. — Тут же возмущенно вскинулась Лукина.
— Лошадь. Все услышали? Лошадь. — Учитель рисования шлепнул альбом обратно на парту, развел руками и покачал головой с удручённым видом. — Мы тысячу раз разбирали структуру животных. У твоей лошади круп, я извиняюсь, в два раза больше, чем голова! Это что, лошадь, которая, я извиняюсь вместо головы думает и ест…
Кирпич, видимо, хотел закончить гневную речь словом «жопа», но педагогическая этика взяла все-таки верх над злостью.
— И почему она у тебя плоская, позволь узнать? Свето-тень для кого придумали? Для меня? Сколько раз говорить, в мире нет плоских вещей. Даже если вы возьмете лист бумаги, он все равно будет в различных местах разным. Потому что с одной стороны на него падает свет! А с другой — тень!
— Ну все. Понеслось. — Тихо высказался Макс. — Слушай, он помешан на своем изо. Такое чувство, что нам всем после школы в ходожники идти. Он сейчас этой лошадью Лукину до инсульта доведёт.
Мы сидели на уроке рисования, наблюдая, как Петр Сергеевич ходит между рядами и почти каждому рассказывает про то, какой он дебил. В смысле не сам Кирпич дебил, а конкретный ученик. Свой предмет Кирпич любил фанатично, это, да.
Тема урока была свободная, поэтому одноклассники изголялись, кто во что горазд. Оказалось, фантазия у моих товарищей запредельная. Как, впрочем, и представление о животных, фруктах и проведенном на каникулах лете. Потому что основная часть класса именно это и пыталась изобразить. Либо натюрморт, либо скотину какую-то, либо летний пейзаж.
Отличился только Ромов.
— Вот! — Кирпич, задержавшись возле его парты, схватил альбом и показал рисунок всем. — Посмотрите! Это великолепно!
7"Б" в изумлении уставился на Дееву. Не на реальную, а на ту, которую простым карандашом воссоздал на бумаге Ромов. Ну…ладно. Это действительно было круто. Причем нарисовал ее Никита именно в моменте «сейчас», сидящую за партой с задумчивым видом, в полоборота.
— Ты только пришел к нам в школу, верно? — Спросил Петр Сергеевич, и тут же, не дожидаясь ответа, снова переключился на портрет. — Потрясающе…Просто потрясающе…
— А у нас что, новенький в старосту влюбился? Гы-гы… — Ермаков, конечно, не мог промолчать.
— Дурак! — Деева обернулась к Диману и показала ему язык.
Однако, лицо у нее всё-таки порозовело. Правда, непонятно, отчего именно. Приятно ей было или наоборот, Наташка засмущалась. Учитывая возраст, скорее все же второй вариант.
— А ну-ка успокоились! — Кирпич повысил голос. — Никита. Верно? Ты же Никита? Задержись после урока, хочу поговорить с тобой на кое-какую тему. Все! Остальные продолжаем! До звонка осталось десять минут!
— Похоже, Петр Сергеевич в завязке, раз так лютует. — Тихо хмыкнул Макс, но тут же, заметив пристальный взгляд учителя, вернулся к своему рисунку.
Я тоже рисовал, как и все. Чисто машинально возюкал краской по листу, пытаясь изобразить реку, лужок и кривую берёзку. Параллельно думал.
Выходные прошли и были они потрачены… Бездарно.
Вазочка, практически проданная братцем, добила матушку. Видимо, после разговора с участковым, внезапно проснувшаяся в младшем сыне коммерческая жилка стала последней каплей.
— Вы! Оба! Я вас, знаете что? Я вас теперь вот так буду. — Родительница сжала кулак и потрясла им в воздухе.
Подразумевалось, что в этом кулаке зажаты я и младший братец.
— Ну все, Алёша, доигрался ты…И мне теперь тоже страдать из-за тебя. — Заявил Илья, потом тяжело вздохнул, как будто он не шестилетний пацан, а старый дед, и ушлепал в спальню, шаркая тапочками.
— Класс… — Я покачал головой, офигевая от наглости братца. Ведет себя, будто он вообще ни при чем.
— Значит так! Завтра — генеральная уборка, потом мы поедем на дачу к тете Зине собирать облепиху. — Сообщила мне мать и тоже ушла. В кухню.
— Я так понимаю, на танцы тебя сегодня не отпустят… — Сделал вполне логичный вывод Макс. — Ну ладно. Пошел я тогда домой. Держись тут. Но пасаран!
Он поднял руку вверх, сжав кулак. Прямо как мать совсем недавно. Только в случае с Максом смысл был другой. Этот жест испанских революционеров означал поддержку со стороны друга.
Я проводил его до двери, щелкнул замком и поплелся в комнату.
Очень быстро стало понятно, что материны угрозы вполне себе реальны. Обычно она могла пообещать нам какое-то наказание, но потом через несколько часов оттаять и забыть о своей злости. Однако, в этот раз матушка была настроена серьезно.
— А ты что собрался делать? — спросила она брата, когда тот с видом оскорбленной невинности выполз из спальни ближе к вечеру.
— «Спокойной ночи» хочу посмотреть. — Илюша слегка оторопел от ее вопроса. Вернее, от тона которым этот вопрос был задан. Судя по материному настрою, гнев на милость еще не сменился.
— А-а-а-а-а… Ну все. Посмотрел. На меня. Вот я тебе говорю, спокойной ночи. Теперь можешь идти спать.
— Ну ма-а-ам… — Илюша решил использовать тяжёлую артиллерию и захлюпал носом, намекая, что сейчас будут слёзы.
— Спать. — Категорическим тоном ответила родительница.
Потом вообще встала с дивана, отложила в сторону вязание, которым занималась, подошла к Илюше, развернула его и затолкнула обратно в комнату. Еще и дверь закрыла. Только что пинка не дала для скорости. Впрочем, Илюхе от этого было бы только лучше. Глядишь, мозги хоть немного на место встали бы.
— Ну вообще… — Братец, насупившись, уставился на створку, которая теперь была прямо перед его носом. — Все ты виноват!
Естественно, обвинение предназначалось мне, но я на него никак не среагировал. Я вообще уже плюхнулся в постель и теперь лежал на спине, закинув одну руку за голову. Размышлял.
Очевидно, ничего в жизни не происходит просто так. А уж то, что произошло со мной, тем более. Это понятно. Мне дали возможность исправить свою жизнь. Круто. Ну теперь-то я развернусь…
Вот такие крутились мысли. Поэтому все, что фоном трындел Илюха, вообще не особо в этот момент волновало. Планы у меня были мощные.
Жаль, что мои фантазии не совпадали с реальностью, как ее видела матушка. Уже на следующее утро выяснилось, она и правда настроена решительно воспитать в обоих сыновьях чувство ответственности.
Первую часть дня мы с братом занимались уборкой. А это, не в современности моющим пылесосом быстренько по комнатам пройтись. Это — целый квест.
Сначала перемыли окна. Драли на куски старые газеты и натирали ими стекла. Деревянные рамы отмывали мыльной водой.
Потом пришло время люстры. Это была конструкция из трех кругов, один больше другого, и на каждом висели маленькие стекляшки, которые мать упорно считала хрусталём. Откуда она взяла подобную глупость, понятия не имею.