О брак Юноны, ты оплот,

Святой союз стола и ложа!

Гимен людей земле дает,

Венчаньем населенье множа.

Гимен, бог всей земли! Почтим

Тебя хвалением своим. ( V, 4 )

После того, как восемь влюбленных берутся по просьбе Гименея за руки, старый Герцог приглашает всех на танец, символизирующий окончание маски и всей пьесы: «Эй, музыки! — А вы, чета с четой — Все в лад пуститесь в пляске круговой» (V, 4). Кажется, финал «Как вам это понравится» еще изобретательнее, чем финал «Юлия Цезаря». Посмотрев в Глобусе «Юлия Цезаря», Томас Платтер записал в своем дневнике, что «в конце спектакля актеры исполнили прекрасный танец, исполненный грациозности, и, как того требует обычай, двое в каждой группе были одеты в мужское платье, а еще двое — в женское». Алан Бриссенден убеждает нас в том, что под элегантным танцем имеется в виду танец придворный, будь то «павана, аллеманда или даже более подвижный танец, — куранта». Традиционная пляска, исполненная после «Юлия Цезаря» вместо джиги, становится в «Как вам это понравится» частью самой пьесы.

Но и на этом сценическое действие не останавливается, далее следует эпилог — комедия окончена, но Шекспир хочет еще кое-что добавить к сказанному. После ухода танцоров на сцене появляется молодой актер, исполнявший роль Розалинды, и произносит эпилог, напрямую обращаясь к зрительному залу. Скорее всего, зрители удивлены, и потому актер объясняет, почему он пренебрег сценическими условностями: «Не принято выводить женщину в роли Эпилога; но это нисколько не хуже, чем выводить мужчину в роли Пролога». Теперь, когда пьеса подошла к концу, от чьего лица произносит текст молодой актер — от лица своей героини или от своего собственного? Если он не понизил голос и не говорил голосом Ганимеда или же не снял парик, то как мы поймем, это девушка или юноша? В середине эпилога актер сам отвечает на деликатный вопрос — хотя он и одет в женское платье, на самом деле он юноша: «Будь я женщиной, я расцеловала бы тех из вас, чьи бороды пришлись бы мне по вкусу, чьи лица понравились бы мне и чье дыханье не было бы мне противно». И хотя он убеждает нас, что он мужчина, через несколько секунд он сделает реверанс, а не поклон. Теперь все встает на свои места.

Шекспир тут же напоминает нам, что молодой актер так же очарователен, как и его героиня, и потому заслуживает горячих аплодисментов. Розалинда — вымышленный персонаж, и сюжет всей комедии условен. Даже в Эпилоге Шекспир продолжает развенчивать условности. Обманывая наши ожидания, он не дает нам насладиться развязкой, в которой по обыкновению происходит разоблачение героев. Своим последним «будь» (а это слово сопровождает пьесу от начала до самого конца) Розалинда напоминает нам, что в отличие от финала комедии, в настоящей жизни всегда есть место неопределенности и неизвестности.

Ни в одном другом произведении Шекспир так резко не ломает рамки условности. Раз мы с удовольствием смотрим на сцене комедию с переодеваниями, значит, мы одобряем условности елизаветинского театра, убеждает он нас. Реши мы, что его произведения лишены искусственности, он тут же напомнит нам: знайте, я говорю неправду. В конце концов мы оказываемся в положении Орландо — очарованные Розалиндой, нашей наставницей, мы частенько забываем, что перед нами юноша, исполняющий женскую роль; и все эти условности нам очень даже по душе, хотя это и порочно.

Шекспир хочет, чтобы, сопереживая событиям, зритель перестал мыслить банальностями и поверил в правдоподобность событий, забыв, что они выдуманные (Колридж называет схожий прием «усыплением бдительности зрителей» / «the willing suspension of disbelief»). Смотря спектакль, мы постепенно забываем, что Розалинду играет юноша, одетый в женское платье, и потому, как и Орландо, в конце мы вознаграждены, — нам открывается настоящая истина. В конце концов, единственное, что реально существует, — сама пьеса, и в эпилоге Розалинда повторяет эту мысль: «О женщины! Той любовью, которую вы питаете к мужчинам, заклинаю вас одобрить в этой пьесе все, что вам нравится в ней. А вас, мужчины, той любовью, что вы питаете к женщинам, — а по вашим улыбкам я вижу, что ни один из вас не питает к ним отвращения, — я заклинаю вас сделать так, чтобы и вам, и женщинам пьеса наша понравилась».

Жак абсолютно прав: весь мир театр, а люди в нем актеры. Закономерно, что эта дерзкая комедия заканчивается не менее напористым эпилогом. Щедро одарив зрителей, Шекспир требует от них большой самоотдачи. Для непонятливых Шекспир еще раз повторяет это в Эпилоге — перед тем, как зритель покинет зал. На фронтоне театра Глобус значились такие слова: «Totus mundus agit histrionem». Весь мир — театр.

Глава 12

Арденский лес

Пришло время возвращаться домой. Соседи уверяли Джона Обри, биографа XVII века, что Шекспир «старался приезжать домой, в Уорикшир, один раз в год»; вполне возможно, он появлялся и чаще, хотя наверняка приходилось откладывать поездку в ту горячую пору в 1599-м, когда шло строительство Глобуса. В конце лета, однако, в Стратфорде произошли важные события, требующие присутствия Шекспира.

Он был нужен своей семье. Джоан Хэтеуэй, мать его жены (по всей вероятности, приемная), была при смерти. Шекспира связывали с семейством Хэтеуэй столь тесные отношения, что в последнее время он подумывал о покупке «заброшенного участка земли» — поля, площадью около 30-ти акров, неподалеку от их дома в Шоттери, на краю Арденского леса. Джоан, вдова Ричарда Хэтеуэя, почившего в 1581 году, жила с братьями Энн (сводными, по всей вероятности) — Джоном, Томасом и Уильямом — и своей сестрой Маргарет. Долгие годы им помогал работник — пастух Томас Уиттингтон. Когда Шекспир искал прототип для щедрого и преданного слуги Адама в пьесе «Как вам это понравится», ему было достаточно вспомнить про Уиттингтона, оставившего, согласно завещанию, 50 фунтов «стратфордским беднякам», из которых «40 шиллингов находились в распоряжении Энн Шекспир, супруги мастера Уильяма Шекспира». Семейные обязательства по-прежнему связывали Энн, а значит и ее мужа, с домочадцами. Энн исполнилось девятнадцать, когда родился сводный брат Джон — с ним она прожила под одной крышей девять лет, прежде чем вышла замуж за Шекспира. Возможно, она помогала Джоан растить младших детей и наверняка очень переживала за Джона, когда его призвали на военную службу в ноябре 1596 года, и снова, в июле 1599-го, чтобы с другими солдатами пройти пехотные учения в близлежащем городке Олстер. Неизвестно, участвовал ли Джон затем в боевых действиях против испанцев или же был отправлен воевать в Ирландию. От своего молодого шурина Шекспир мог многое узнать о строевой подготовке и военном деле.

Если Шекспир не присутствовал на похоронах Джоан Хэтеуэй пятого сентября, то, возможно, он вернулся домой позже — к свадьбе. Повод для праздника возник не позднее лета, а быть может, и несколько раньше — замужество его сестры Джоан, которой уже минуло тридцать лет. Точная дата ее венчания с Уильямом Хартом, шляпником, не сохранилась, но мы знаем, что к ноябрю она ждала первенца, сына, которого хотела назвать Уильямом — в честь крестного отца. Вряд ли Шекспир пропустил бы такое событие. Джоан — единственная из всех его сестер, выживших во младенчестве: старшая, тоже Джоан, — умерла в 1558-м, за ней в 1563-м последовала малышка Маргарет, а потом, в 1579-м, и восьмилетняя Анна. Джоан, к тому же единственная из всех братьев и сестер Шекспира, вышла замуж (братья — Гилберт, двумя годами младше Шекспира, Ричард, появившийся на свет, когда Шекспиру почти исполнилось 10, и Эдмунд, которого Шекспир был на 16 лет старше, — умерли холостяками). Матери и отцу Шекспира уже было под семьдесят — возраст весьма почтенный для той эпохи, — и брак Джоан, вероятно, вызвал у них смешанные чувства — всю жизнь она жила с родителями в доме на Хенли-стрит, теперь же ей приходилось ухаживать не только за ними, но и за мужем, а вскоре, и за ребенком (молодые поселились в западном крыле дома). Вероятно, Джоан была привязана к дому, который достался Шекспиру в наследство, — он разрешил Джоан остаться здесь на всю жизнь за символическую плату в 12 пенсов в год. Шекспир всегда тепло относился к сестре и завещал ей «двадцать фунтов и всю свою одежду».