Чем дальше шли Эдуард с Гошей, тем отчетливее становилась музыка, бьющаяся между стенами. Они одолели замусоренную галерею, соединявшую два здания, и выбрались в просторный цех.

Все ценное было растащено отсюда десятилетия назад. Сверху свисали гниющие обмотки. Ржавые перекрытия были загажены птицами – несколько голубей металось, не зная, куда спрятаться от молотящих в потолок басов. Световые окна сделались коричневыми, как зубы дезоморфинового наркомана. Недостаток солнца восполняли прокуренно горящие подвесные промышленные лампы.

Крыша, видимо, протекала, так что часть помещения накрывал жестяной каркасный навес. Под ним собралась небольшая толпа, в центре которой самозабвенно отплясывал лысый парень в олимпийке. Вокруг качались от натуги закрепленные на цепях колонки. Барабан бил с перегрузом, до костей сотрясая доходягу. Тот входил в резонанс, шатаясь телом и устраивая ногами бешеную скачку. Лицо его, лишившееся выражения, порозовело и покрылось испариной. Племенной ритм возбуждал зрителей, среди которых возникали судороги.

Эдуард стал пританцовывать вслед за ними, но что-то совершенно неподходящее.

– Атас, полиция! – крикнули в толпе, и несколько человек рванули прочь. Музыка оборвалась, и раздался скрипучий напев.

– Свет любви нашей уга-ас, – от всего сердца исполнял Эдуард популярный у подрастающего поколения мотив. – Как некстати! О, как некстати! Уо-уо-о!

Толпа неохотно стала рассеиваться. С томной тоской поп-звезды, рассчитанной на юного потребителя, Эдуард послал одной из девушек воздушный поцелуй. Та заинтересованно показала ему средний палец.

– Старею! – засмеялся Эдуард. – Вторая за день посылает меня!

Девушка поймала взгляд Гоши, презрительно отвернулась и тоже покинула танцпол.

Под навесом остался только габбер, продолжавший исступленно отплясывать в ритме, накопленном в теле, как в конденсаторе. Игнорируя его, Эдуард прошел к бару. Неказистая конструкция была сварена из обломков машинерии, но ассортимент мог дать фору многим заведениям в пределах Садового кольца. Из-за стойки недобро взирал на гостей еще один лысый тип, тоже тщедушный, но с борзым взором. Его лицо было исписано татуировками – латинские слова, цифры и кресты, что содержало некую шифровку для посвященных. Возле бара были расставлены столики, сидеть за которыми предлагалось на металлических ящиках.

– Давай-ка того же, что у них, – указал Эдуард на единственных оставшихся посетителей.

Бармен молча подчинился. Двое невозмутимых мужчин средних лет, на которых сослался Эдуард, выглядели солиднее прочих. Они походили на бизнесменов, хотя и носили одежду спортивного стиля. Уровень пены в кружках перед ними отмечал редкие глотки. Оба якобы безучастно отвернулись. Ожидая пиво, Эдуард смотрел в их сторону с меланхоличным недружелюбием, как сидящий на цепи старый пес. Раздавалось шипение крана и топот вошедшего в транс; на лице амока разгорались нездоровые пунцовые пятна. Стакан стукнул перед Эдуардом, который, оживившись, с охотой отпил. Выразив удовлетворение, он отсалютовал безразличным посетителям.

– Кто это? – бармен кивнул на Гошу, не удостаивая того взглядом.

– Это Гоша, знакомься.

– И что за хрен этот Гоша?

– Тот, который у тебя колом в жопе ближайшие годы стоять будет, – весело посулил Эдуард.

– Да имел я в рот твоего Гошу.

Лейтенант оборвал вдох и побледнел, стиснутый оскорблением.

– Зря ты так, – расстроился Эдуард, – он же тебя теперь посадит лет через пять.

– Тебя я тоже в рот имел. Но ты же за пять лет не посадил.

– А ты поговори побольше, я тебя из-за стойки все-таки вытащу. – В голосе Эдуарда обозначилась угроза. Бармен сдержался, и гость снова стал благодушен: – Как дела с турками?

– У меня с турками дел нет.

– Это здорово! А то у нас шеф не рад тому, что турки въезжают в стольный град. Но еще больше он будет не рад, если кто-то начнет проявлять самодеятельность по этому поводу. Каждый второй здесь на маленько да присядет – это тебе гарантия. – Эдуард многозначительно повел взглядом, хотя прямо на «спортсменов» не посмотрел.

– Так, может, ты ошибся адресом и тебе надо было к уйгурам съездить? – язвительно поинтересовался бармен. – Говорят, они в последнее время ни с кем не советуются.

– А они сами будут просить сильно их не ругать, когда мы гостей выставим. Директива – поставки «кипариса» жестко перекрывать. Вам от этого одна польза: у турок пыл поумерится, иноземцы притихнут, а там и до возрождения Святой Руси недалеко. Так что, если есть что сообщить, я весь внимание.

Бармен неуверенно покосился на посетителей. Один из них едва заметно кивнул.

– Где обычно припаркуйся, – процедил бармен.

Эдуард, ухмыльнувшись в его прокисшую физиономию, оторвался от стойки, захватил пиво и направился к выходу. «Спортсмены», сменив позы, негромко заговорили между собой. Габбер на танцполе наконец зашатался и упал. С отупело-счастливой улыбкой он лежал, обессиленно дыша хилой грудью. Никто не обращал внимания на его победу.

Неподалеку от входа в Амстердам, у ворот ближайшего производства, виднелись рабочие; прибыв с новых окраин Державы, они своим обликом бросали вызов местной расовой чистоте. Видимо, арийцы смирились, что в Вавилоне это неизбежное соседство, как с воробьями.

– Садись за руль, я пива попью, – распорядился Эдуард.

– Я не водитель. – Гошу склонил голову, как бы прячась от чего-то.

– Завязывай хаметь! За руль сел!

– Я не могу водить, – глядя в землю, буркнул Гоша.

– Чего?

– Не могу водить! – Гоша поднял искаженное лицо, посмотрел темными, враждебными глазами – и Эдуард неожиданно для себя решил не настаивать.

– Как тебя в уголовный розыск-то взяли? – Сев за руль, Эдуард не мог найти, куда приткнуть пиво, и в конце концов возмущенно сунул его пассажиру. – Тогда сам пей!

– Я не пью.

– Да ну тебя к черту! – Стакан полетел на закиданную бутылками обочину.

Снова потянулись две серые стены. Эдуард напевал под нос прилипший мотив: «Как некстати, о, как некстати. Уо-уо-о».

– Мне не по душе такое обращение, – перебил мелодию Гоша. – Мы можем задержать того, кто оскорбляет представителя власти при исполнении.

– Гошенька, ты балбес? Тебе как защитнику правопорядка придется выслушивать такие вещи по сто раз на дню. И чаще не от бандитов, а от благодарных граждан. Если начнешь задерживать всех, кто задел твои чувства, камера треснет по швам к концу твоего дежурства. Причем среди прочих в ней будут сидеть девять из десяти твоих сослуживцев. Прими ситуацию так, что это относится не к тебе лично, а к твоей форме. Она хоть на тебе и не надета, но незримо виднеется. И кидают в тебя камень не потому, что ты однажды спас котенка или тебя очень любит бабушка, а потому что тебя за ней не хотят видеть. – Эдуард затормозил и миролюбиво попросил: – Выметайся пока. Походи тут, а то незнакомые лица таких нервируют. – Гоша отчего-то не торопился выйти. – Ну?

– Сейчас, сейчас… – пробормотал тот и наконец выбрался из машины.

Однако Эдуард никак не мог освободиться от его присутствия. Что-то в самом себе мешало задышать свободнее.

– Ты уж извини, – произнес он с тем ощущением, с каким избавляются от скопившейся мокроты. – За это все.

Гоша странно дернулся, словно вдруг решил вернуться в машину, но удержал себя.

– Да все нормально, – опустелым голосом отозвался он и захлопнул дверь.

Эдуард проехал дальше и свернул за угол. Из щели у покосившегося столба выполз дерганый тип в слишком просторной для него куртке – подвальный зверь, вздумавший походить на человека. Моченая бородка у него была жесткой, как из вибриссов, лицо – принюхивающимся, однако глаза – чересчур хитрыми для обычной крысы.

– Какие новости? – спросил Эдуард.

– Вообще или по «кипарису»?

– Сначала вообще.

– В наш любимый травмпункт дня три назад один деятель поступил со сломанной челюстью. Документы у него не в порядке, так что по своей воле заявлять не будет. Челюсть ему Тарасов сломал. Он недавно в Амстердаме появился, но ты видел, наверное. Мудак еще тот, рано или поздно все равно сядет. Он вдобавок телефон у терпилы забрал. Так что можешь впаять и разбой, и национальную рознь – узбека они месили. Вчера вечером этот придурок еще светил телефоном, так что бери теплым. Да, и вместе с ним был Лось. Из «Славянского единства» который. Он тоже пару раз узбека пнул. Но ты направь Тарасова, чтобы он на себя вину взял, или как-нибудь творчески показания запиши. Лось неплохой пацан, мы ему мозги сами вправим.