– Не все болезни ушли?
– Болезни ушли все, но, видимо, я не могу знать это точно, священное дерево решило, что всё равно мама-лебедь по каким-либо причинам не сможет снести яйца. И оно ещё ей помогло. Мама-лебедь искупалась в потоке, и в районе её живота начал расти янтарно-молочный шар, он вырос до определённого размера, потом покрылся корой, затвердел и отвалился. В нём теперь будут храниться несколько яиц до тех пор, пока птенчики не созреют, чтобы вылупиться. И когда треснет скорлупа первого яйца, треснет кора шара. Родители отдерут кору, и вытащат наружу птенцов. Вон, видишь, деревянный шар в стороне лежит? В нём кладка этих лебедей.
Поэ и мог Амадей подошли к довольно большому деревянному шару. Он, как дерево, со всех сторон был покрыт корой, но кора как будто была сглажена, поверхность шара даже отблескивала, настолько была отполированной. И с одной его стороны сочетание тёмных и светлых древесных прожилок складывалось в красивое женское лицо. Поэ увидела лицо, когда обошла шар вокруг, поглаживая его рукой.
– Кто это? – спросила она, замерев.
– Это наша Мать-могиня. На каждом деревянном шаре, неважно, яйца там птиц, щенки волков или младенцы могов…
– У вас там могут быть и человеческие дети?!
– Конечно, бывает, что могини не могут рожать и беременеть. Что тогда делать, мы приходим за помощью к Матери-могине. И всё происходит ровно также. Могиня купается в потоке смолы с молоком, и сначала на ней образуется шар, который втягивает болезни. Потом она купается второй раз, и в районе её живота начинает расти шар, который затем деревенеет, на нём появляется изображение лица Матери-могини, словно давая понять, что плод, заключённый в деревянном шаре, освящён и находится под её защитой. Затем шар отваливается и ждёт своего часа. Да. Вот так всё и происходит.
«Так ведь… это именно то, чего добивается папа…» подумала Поэ, сжав свои губки и чуть сместив их непроизвольно на сторону, как будто она хотела понравиться мальчику, скрывая своё желание, и репетировала перед зеркалом специальное выражение лица. А вслух сказала:
– Так если вы можете избавляться от своих болезней в любой момент, когда захотите, всего лишь искупавшись в смеси молока со смолой, то значит, вы, практически не болеете, а раз не болеете, то значит, вы почти бессмертные?
– Ну, во-первых, мы не купаемся в материнском потоке, когда вздумается. Для этого нужно почувствовать серьёзное недомогание. Потому что чем чаще пользуешься материнским потоком без видимых причин, тем слабее смесь. И она уже не помогает так, как могла бы. Поэтому мы бережём силы нашей Матери-могини, которые она даёт нам в потоках, текущих из коры священного дерева. А по поводу бессмертия… Хм. Моги живут до тысячи и больше лет. Моговых лет.
– Вот это да! А чем моговы годы отличаются от наших, земных, человеческих?
– В общем, годы не отличаются особо, моговы годы по протяжённости почти такие же, как и ваши, почти. Единственное отличие между нами, что мы дольше бываем юными, дольше остаёмся молодыми. Вот это правильнее называть моговы годы. А ваша юность, ваша молодость, ваша жизнь проходят быстрее. Они скоротечны, как будто вас этим кто-то попытался обидеть или уже наказал…
– И сколько тебе сейчас лет? – напряжённо поинтересовалась Поэ, пропустив мимо ушей последнее предположение мога Амадея.
– Если перевести то, как я выгляжу, на привычное вам исчисление возраста, то мне сейчас 14 лет. Четырнадцать с чем-то. А тебе сколько лет, человек Поэ?
– Мне дв… двенадцать. Двенадцать и ещё чуть-чуть. А-а если не переводить то, как ты, мог Амадей выглядишь, на наши годы, то тогда сколько тебе лет, интересно?
– Ты готова это спокойно услышать?
– Тебе что, сто лет?!!
Мог Амадей от души расхохотался, а потом сказал:
– Всё не так страшно, как тебе кажется, мне всего 45.
– Ну, знаешь… знаете ли, ошарашил… шили.
– Да ладно тебе, ты разве чувствуешь какие-то барьеры между нами?
– Нет, в том-то и дело, что мне очень легко с тобой… вами.
– Хватит уже умножать моё количество, я один, один с тобой, поэтому давай без церемоний.
– Тогда у меня вопрос.
– Давай.
– Когда вам…
– Поэ!
– Когда т… тебе, могу, исполнится 46 лет, то выглядеть ты будешь уже на 15 лет?
– Нет, четырнадцатилетним я быть и выглядеть ещё лет тридцать буду. Может, больше.
– А вы, в смысле, не ты вы, а вы, моги, если вам 45 лет, а вы выглядите на 14, то вы развиты также как сорокапятилетние люди или ваше развитие всё-таки на четырнадцать?
– На четырнадцать, человек Поэ, на четырнадцать, только к этим годам мы умеем чуть больше, чем вы, люди, знаете.
– Уф, уже легче! То есть, правильно ли я понимаю, вот послушай… Если мне сейчас двенадцать лет, то через год мне исполнится тринадцать. А тебе, мог Амадей, получается, лет пятьдесят плюс минус наших земных лет будет четырнадцать лет с соразмерным возрасту развитием, потом лет пятьдесят плюс минус наших земных лет тебе будет пятнадцать лет, потом лет пятьдесят тоже плюс минус и тоже земных лет – шестнадцать, и так далее, это и есть ваши моговы годы?
– Ты даже не в общих чертах, а практически, всё верно поняла, человек Поэ! Молодец!
– Да, уж, не знаю, везёт вам или нет… Я бы вот, например, пятьдесят лет не хотела бы оставаться двенадцатилетней. Но шестнадцатилетней, семнадцатилетней и восемнадцатилетней хотела бы, наверное, быть лет по сто! Если не больше!!
И Поэ так звонко рассмеялась, как будто что-то заранее знала о чуде и таинстве юности. Мог Амадей поддержал её фантазии доброй улыбкой.
Да уж, после стольких лет в юности не то чтобы старость была не страшна, а уже не покажется такой неожиданной, незаслуженной, обидной, а ты сама себе много чего не успевшей в этой жизни.
– А вот ещё что кстати, – вновь вернулась на землю Поэ, – вопрос, а как вы определяете, когда заканчивается один возраст, и начинается другой? Ведь все эти условные пятьдесят лет идут плюс минус, то есть не ровно пятьдесят.
– Ну, во-первых, у наших старейшин есть методы расчёта, в которые всех не посвящают, а просто говорят – тебе сегодня исполняется столько-то лет, наш дорогой мог. И ты живёшь с этим возрастом до следующего объявления. Но примерно начинаешь ориентироваться в сроках наступления следующего возраста.
– А во-вторых?
– Во-вторых… Понимаешь, у каждого из нас с самого детства в душе, условно говоря, есть кнопка. Кнопка называется «Близким без тебя никак». И чем старше ты становишься, тем эта кнопка перед включением нового возраста болит всё сильнее. У нас всегда в душе болит. И чем дольше, тем больше. Мы живём с этой болью. Болит и у меня всегда, и вчера болело, и завтра будет болеть, и сейчас болит, хоть я этого и не показываю, и с каждым разом всё сильнее…
Мог Амадей слегка отвернул от Поэ лицо и прикрыл глаза ладонью. Он не хотел, чтобы она видела, как у него дрогнули губы.
Наверное, он не хотел, чтобы в этот момент у Поэ в душе раньше чем надо сильнее заболела кнопка: к каждому оно само приходит в своё время… И вообще, знаешь, я уже давно понял, что в жизни нет никакого поздно, нет никакого рано, всё самое важное происходит вовремя, поэтому в своей судьбе ты не можешь ни опередить сам себя, ни опоздать к самому себе. А вот по отношению к другим можешь!
Поэ напряжённо свела бровки и, закусив губку, решила отвлечь юношу другим вопросом:
– А почему вы умеете больше нас? Ты говорил до этого.
Мог Амадей благодарно улыбнулся, на его щеках появились приятные ямочки. Я говорил, что у него были ямочки? Нет? Так вот, они есть, как будто мало его природа и без того внешне одарила!
– Просто мы живём ближе к природе, земле, а она не обманывает, как ваши учебники.
– С чего ты взял, что наши учебники врут?
– Они не врут, они заблуждаются или отстают. Это единственные книги, которые будут переписываться и дополняться всегда, в зависимости от каких-то обстоятельств. В отличие от художественных книг, которые пишутся один раз и сразу на всю жизнь. Поэтому на вашем месте я бы верил художественной книге больше, чем учебнику. Книга, у которой ни отнять, ни добавить, вот настоящий учебник.