— Прощай, — сказала Рина.

Она чувствовала, как его взгляд скользит по ней, по ее облегающему платью, по нитке жемчуга на шее, по напудренной коже и аккуратно уложенным волосам.

— Прощай, Рина, — сказал он.

И хотя она первой произнесла это слово, сейчас оно бритвой резануло ее по сердцу.

Любимые ею глаза сделались холодными и чужими. Она кивнула. Прежде чем Рина успела вымолвить хоть слово, Кзитаро выскользнул из ниши и исчез, точно призрак, лишь едва уловимый запах его одеколона остался висеть в воздухе, как доказательство того, что он все же был здесь.

Сев в машину, чтобы ехать домой, Рина крепко прижала к себе Сумико. Сато плюхнулся на сиденье рядом. Служащий отеля захлопнул за ним дверцу «лексуса», и водитель тронулся с места. Рина видела, что Суми хочется поделиться впечатлениями о вечернике, но она сжала ее маленькую ручку, и девочка прикусила язык. Сато тоже сидел молча, положив локоть на край открытого окна и подставив лицо ночной прохладе. Он так ни разу и не повернулся к жене и дочери.

Рина сильнее откинулась на спинку кожаного сиденья. Сумико прильнула к ней всем телом и положила голову на плечо. На мгновение девочка подняла взгляд и посмотрела на мать, как будто озадаченная чем-то, но затем снова успокоилась, крепче прижалась к ней и сомкнула веки.

Они мчались по ярко освещенным улицам, за окном мелькали разноцветные огни неоновых вывесок, а перед глазами Рины проплывали события сегодняшнего вечера, шаг за шагом — от прибытия в отель и до того момента, когда она оказалась за занавеской в нише рядом с Каитаро. Рина была уверена — Сато не заметил ее долгого отсутствия, а Сумико не сказала ни слова, когда мама вновь появилась в зале, хотя личико девочки было встревоженным. Сейчас, сидя в машине рядом с мужем, Рина снова пережила радость, всколыхнувшуюся в груди, когда она обернулась и увидела Каитаро, и страх, охвативший ее при мысли, что их могли заметить и что своим вторжением любовник поставил под угрозу ее репутацию. Азатем Рине пришла в голову совсем другая мысль: выбор, который она только что сделала, выглядит гораздо более пугающим.

Вечеринка, как обычно, затянулась. Сумико уже давно было пора ложиться в постель, но Сато обожал приемы и не спешил уходить. Однако, когда закуски на столах совсем остыли, а официанты, заскучав без дела, начали болтать друг с другом, они наконец отправились домой. Идя к выходу, Рина окинула взглядом огромный банкетный зал, залитый ослепительным светом. Усталым глазам свет показался слишком ярким, а роскошное убранство отеля утратило романтический блеск. Высокие, во всю стену, окна выглядели холодными и даже опасными, а тьма, висевшая за ними, наполняла душу тоской. Белоснежные скатерти были заставлены тарелками с недоеденными канапе, креветками в масле, блинами с икрой, кусочками курицы-терияки^[70] и пустыми бокалами. Повсюду валялись трубочки от коктейлей. Вот и все, что осталось после столь изысканной вечеринки.

Воспоминания о разоренном зале вернулись к Рине, когда они поднимались в лифте к своей квартире. Она видела, что усталость буквально валит Сумико с ног, у девочки слипались глаза, но под строгим взглядом отца она держала осанку. Переступив порог дома, девочка аккуратно поставила туфли в стойку для обуви и надела домашние тапочки. Рина прошла в гостиную и зажгла настольные лампы. Знакомый мягкий свет окутал комнату. Приблизившись к буфету, Рина собралась приготовить виски для Сато, но, протянув руку к тяжелому хрустальному графину, заметила, что муж стоит на пороге и пристально смотрит на нее. В первый момент она решила, что Сато намерен учинить ей допрос: где она так долго отсутствовала и почему была неразговорчива с его друзьями. Но затем увидела игрушки Сумико, разбросанные на журнальном столике. Перед отъездом Рина просила дочку убрать их, но, вероятно, в суете и волнении девочка забыла. Сато вопросительно поднял бровь. Проходя через гостиную, Рина подхватила с края буфета маленькую плюшевую собачку, но спрятать остальные игрушки не успела. Сато взял стакан с виски и молча уселся в кресло. Рина обошла комнату, подобрала куклу и пару троллей, взбила примятые диванные подушки. Обернувшись к дочери, она заметила, с какой настороженностью девочка смотрит на отца. Рина хотела улыбнуться ей и успокоить, сказав, что ничего страшного не произошло и не стоит расстраиваться из-за разбросанных игрушек, но в этот момент Сато рявкнул, чтобы Сумико отправлялась спать и не болталась под ногами у взрослых. Та вздрогнула и опрометью бросилась из гостиной, прихватив по дороге игрушку, которую не заметила мать. Сидевший перед экраном телевизора Сато даже не заметил испуга дочери.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

У человека есть два зрения: взор тела и взор души. Телесное зрение бывает забывчивым, духовное помнит всегда. Александр Дюма

СУМИКО

ОСКОЛКИ ВРЕМЕНИ

На следующее утро я проснулась в предрассветной мгле. Просачивающийся сквозь жалюзи свет был полон холодной бодрости, заставившей открыть глаза. А еще через мгновение я полностью пришла в себя. Ощущение, будто меня ждет какое-то неотложное дело, витало в воздухе и звало поскорее выпутаться из скомканных простыней.

Не в силах видеть разложенные на столе документы и видеокассеты, я отправилась завтракать в небольшое кафе. Присутствие других людей, занятых своими будничными заботами, успокаивало. Устроившись за стойкой со своей тарелкой, на которой лежал тост с арахисовым маслом, я наблюдала за утренней суетой в кафе, находящемся на первом этаже большого торгового центра на берегу Токийского залива. В этот ранний час мерно покачивающаяся гладь воды за окном была однообразного серо-стального цвета. Когда начало светать, я слезла с высокого барного стула, расплатилась за завтрак и отправилась на пристань, где села на паром, идущий на остров Одайба^[71].

Гуляя по пляжу, я подошла к отмели и, опустившись на корточки, погрузила пальцы в стылую непрозрачную воду. Казалось, прошедшая ночь, которая выдалась неожиданно холодной, убаюкала море. Но летом такие ночи обманчивы: за ними приходят изнуряюще жаркие дни, когда очертания предметов расплываются и подрагивают из-за висящего в воздухе горячего марева. Я знала: сегодня будет именно такой день.

Дойдя до парковой зоны, которая узкой полосой протянулась вдоль берега, обращенного в сторону Токио, я вскарабкалась на небольшую скалу, чтобы посмотреть восход. Солнце начало подниматься над острием Токийской башни^[72], затем свет распространился над заливом и наконец осветил белые пилоны Радужного моста^[73].

Слово «ландшафт» в японском языке состоит из иероглифов, означающих «ветер» или «поток» и «вид»: «текучий вид» — нечто скоротечное и эфемерное, движение, не знающее остановки.

Вид, который сейчас открывался передо мной, не был тем, что открывался моей матери, приходившей сюда в студенческие годы, чтобы погулять в парке или заглянуть в недавно построенные торговые центры на берегу залива. И сам залив для нее оставался открытым голубым простором с впадающими в него реками Цуруми, Тама и Ара-кава. И никакого моста еще не существовало. Возможно, мама видела только-только начавшие подниматься пилоны и строящуюся дорогу. Но она так никогда и не узнала, как выглядит Радужный мост, столь любимый жителями Токио. Строительство моста закончилось в конце 1994-го — года ее смерти.

Воздух, несмотря на сияющее на небе солнце, все еще оставался прохладным, а резкий и ровный ветер, дующий над островом, создавал барьер между Одайба и Токио. И все же через несколько часов город взял свое: я наблюдала, как горячая дымка поднимается над крышами домов и над раскаленным бетоном улиц, а вскоре ветер стал доносить до меня запах выхлопных газов.

Вы уже знаете, моя мама была фотографом. Возможно, если бы она не вышла замуж и не родила меня, Рина Сарашима стала бы великим мастером. Однажды мама сказала, что, когда она берет камеру в руки, ее цель — ухватить самую суть момента, единственный миг в потоке времени. Но, несмотря на все искусство фотографа, снимок выхватывает только часть реальности — то, что видят глаза.