13

Михайлов, увидав бомбу, упал на землю и так же зажмурился, так же два раза открывал и закрывал глаза и так же, как и Праскухин, необъятно много передумал и перечувствовал в эти две секунды, во время которых бомба лежала неразорванною. Он мысленно молился Богу и все твердил: “Да будет воля твоя! И зачем я пошел в военную службу, - вместе с тем думал он, - и еще перешел в пехоту, чтобы участвовать в кампании; не лучше ли было мне оставаться в уланском полку в городе Т., проводить время с моим другом Наташей… а теперь вот что!” И он начал считать: раз, два, три, четыре, загадывая, что ежели разорвет в чет, то он будет жив, а в нечет - то будет убит. “Все кончено! - убит!” - подумал он, когда бомбу разорвало (он не помнил, в чет или нечет), и он почувствовал удар и жестокую боль в голове. “Господи, прости мои согрешения!” - проговорил он, всплеснув руками, приподнялся и без чувств упал навзничь.

Первое ощущение, когда он очнулся, была кровь, которая текла по носу, и боль в голове, становившаяся гораздо слабее. “Это душа отходит, - подумал он, - что будет там ? Господи! Приими дух мой с миром. Только одно странно, - рассуждал он, - что, умирая, я так ясно слышу шаги солдат и звуки выстрелов”.

- Давай носилки - эй! ротного убило! - крикнул над его головой голос, который он невольно узнал за голос барабанщика Игнатьева.

Кто-то взял его за плечи. Он попробовал открыть глаза и увидал над головой темно-синее небо, группы звезд и две бомбы, которые летели над ним, догоняя одна другую, увидал Игнатьева, солдат с носилками и ружьями, вал траншеи и вдруг поверил, что он еще не на том свете.

Он был камнем легко ранен в голову. Самое первое впечатление его было как будто сожаление: он так было хорошо и спокойно приготовился к переходу туда , что на него неприятно подействовало возвращение к действительности, с бомбами, траншеями, солдатами и кровью; второе впечатление его была бессознательная радость, что он жив, и третье - страх и желание уйти скорей с бастиона. Барабанщик платком завязал голову своему командиру и, взяв его под руку, повел к перевязочному пункту.

“Куда и зачем я иду, однако? - подумал штабс-капитан, когда он опомнился немного. -

Мой долг оставаться с ротой, а не уходить вперед, тем более что и рота скоро выйдет из-под огня, - шепнул ему какой-то голос, - а с раной остаться в деле - непременно награда”.

- Не нужно, братец, - сказал он, вырывая руку от услужливого барабанщика, которому, главное, самому хотелось поскорее выбраться отсюда, - я не пойду на перевязочный пункт, а останусь с ротой.

И он повернул назад.

- Вам бы лучше перевязаться, ваше благородие, как следует, - сказал робкий Игнатьев, - ведь это сгоряча она только оказывает, что ничего, а то хуже бы не сделать, ведь тут вон какая жарня идет… право, ваше благородие.

Михайлов остановился на минуту в нерешительности и, кажется, последовал бы совету Игнатьева, ежели бы не вспомнилась ему сцена, которую он на днях видел на перевязочном пункте: офицер с маленькой царапиной на руке пришел перевязываться, и доктора улыбались, глядя на него, и даже один - с бакенбардами - сказал ему, что он никак не умрет от этой раны и что вилкой можно больней уколоться.

“Может быть, так же недоверчиво улыбнутся и моей ране, да еще скажут что-нибудь”, - подумал штабс-капитан и решительно, несмотря на доводы барабанщика, пошел назад к роте.

- А где ординарец Праскухин, который шел со мной? - спросил он прапорщика, который вел роту, когда они встретились.

- Не знаю, убит, кажется, - неохотно отвечал прапорщик, который, между прочим, был очень недоволен, что штабс-капитан вернулся и тем лишил его удовольствия сказать, что он один офицер остался в роте.

- Убит или ранен? Как же вы не знаете, ведь он с нами шел. И отчего вы его не взяли?

- Где тут было брать, когда жарня этакая!

- Ах, как же вы это, Михал Иванович, - сказал Михайлов сердито, - как же бросить, ежели он жив; да и убит, так все-таки тело надо было взять, - как хотите, ведь он ординарец генерала и еще жив, может.

- Где жив, когда я вам говорю, я сам подходил и видел, - сказал прапорщик. - Помилуйте! только бы своих уносить. Вон стерва! ядрами теперь стал пускать, - прибавил он, приседая. Михайлов тоже присел и схватился за голову, которая от движенья ужасно заболела у него.

- Нет, непременно надо сходить взять: может быть, он еще жив, - сказал Михайлов. - Это наш долг , Михайло Иваныч!

Михаило Иваныч не отвечал.

“Вот ежели бы он был хороший офицер, он бы взял тогда, а теперь надо солдат посылать одних; а и посылать как? Под этим страшным огнем могут убить задаром”, - думал Михаилов.

- Ребята! Надо сходить назад - взять офицера, что ранен там, в канаве, - сказал он не слишком громко и повелительно, чувствуя, как неприятно будет солдатам исполнять это приказанье, - и действительно, так как он ни к кому именно не обращался, никто не вышел, чтобы исполнить его.

- Унтер-офицер! Поди сюда.

Унтер-офицер, как будто не слыша, продолжал идти на своем месте.

“И точно, может, он уже умер и не стоит подвергать людей напрасной опасности, а виноват один я, что не позаботился. Схожу сам, узнаю, жив ли он. Это мой долг “, - сказал сам себе Михайлов.

- Михал Иваныч! Ведите роту, а я вас догоню, - сказал он и, одной рукой подобрав шинель, другой рукой дотрагиваясь беспрестанно до образка Митрофания-угодника, в которого он имел особенную веру, почти ползком и дрожа от страха, рысью побежал по траншее.

Убедившись в том, что товарищ его был убит, Михайлов, так же пыхтя, приседая и придерживая рукой сбившуюся повязку и голову, которая сильно начинала болеть у него, потащился назад. Батальон уже был под горой на место и почти вне выстрелов, когда Михайлов догнал его. Я говорю: почти вне выстрелов, потому что изредка залетали и сюда шальные бомбы (осколком одной в эту ночь убит один капитан, который сидел во время дела в матросской землянке).

“Однако надо будет завтра сходить на перевязочный пункт записаться, - подумал штабс-капитан, в то время как пришедший фельдшер перевязывал его, - это поможет к представленью”.

14

Сотни свежих окровавленных тел людей, за 2 часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей - с проклятиями и молитвами на пересохших устах - ползали, ворочались и стонали, - одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а все так же, как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и все так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило.

15

На другой день вечером опять егерская музыка играла на бульваре, и опять офицеры, юнкера, солдаты и молодые женщины празднично гуляли около павильона и по нижним аллеям из цветущих душистых белых акаций.

Калугин, князь Гальцин и какой-то полковник ходили под руки около павильона и говорили о вчерашнем деле. Главною путеводительною нитью разговора, как это всегда бывает в подобных случаях, было не самое дело, а то участие, которое принимал, и храбрость, которую выказал рассказывающий в деле. Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение, как будто потери вчерашнего дня сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так как никто из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это выражение печали было выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать. Напротив, Калугин и полковник были бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то, что они были прекрасные люди. Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья.