Петр выпрямил плечи – хотя, казалось, мундир и так уж едва не трещал – и устремил взгляд строго вперед, игнорируя свирепые выражения морд шестерых громадных оборотней в мохнатых шапках, стоявших у дверей конвоем.

Через мгновение холодный голос произнес деловое:

– Зови.

Кровь застучала за ушами, позвоночник словно спаяло, пальцы ног подогнулись. «Гром победы раздавайся», – пропел мысленно Петр, шагая через порог. Поступь его, звонко-шпорная, не выдавала волнения, взгляд был тверд, зубы сжаты.

Кабинет императрицы отличался строгостью: никаких тебе мраморных колонн или золотой лепнины, простая светлая комната с синими портьерами и паркетным полом. Из мебели – шкафы да этажерки с книгами, оттоманка в небольшом алькове, стол и пара кресел у камина; из удивительного разве что вычурная люстра под потолком, живая белка в хрустальной клетке справа от стола и коллекция портретов на стенах – предыдущие лесные цари, один чуднее другого. Подивившись рогам, клыкам, раздвоенным языкам и даже одному бесовскому рылу, Петр остановился, щелкнул каблуками и принялся ждать.

Воцарилась тишина. Едва слышно скрипело перо, хрустела бумага. То и дело раздавался щелчок – это деловито хлопотала белка. Петр присмотрелся – она разгрызала блестящую скорлупу и складывала в аккуратную горку. Забавно, но орешки внутри, насколько он разглядел, светились изумрудно-зеленым.

Императрица будто вовсе ничего не замечала, сидела за рабочим столом, склонившись над документами. Белоснежное перо ритмично двигалось в тонких пальцах, оставляя завитки на бумаге. Язык написанного был Петру незнаком.

Набравшись смелости, Петр стал разглядывать императрицу. Они встречались лишь однажды, когда три года назад он получил из ее рук орден Содружества за спасение Егора, но образ этот – суровый, гордый, потусторонний – запомнился в деталях. Было в ней что-то и мертвецки-холодное, и непредсказуемо-звериное, и язычески-древнее – и очень мало человеческого. Будто шкатулка с двойным дном, внешность ее обманывала: на вид молодая, немногим старше Петра, но в бледно-голубых глазах читалась опытность, а в густых каштановых волосах мелькали змейки серебра. Справа челюсть рассекал свежий шрам, не оставляя сомнений – эта императрица командует войсками не только с вершины холма. Подобное заключение подтверждала и одежда: поверх темного платья на ней был надет приталенный военный мундир с блестящими пуговицами, золотыми эполетами, голубой лентой и орденами, из которых знакомым был лишь дружественный орден двумирия.

Выждав, пока императрица закончит писать, Петр поклонился.

– Всемилостивейшая государыня, – начал он осторожно.

Иверия отложила перо и подняла глаза. Ух, от взгляда мороз продрал по коже.

– Князь.

Она неторопливо поднялась и, одернув мундир, вышла из-за стола. Взгляд ее, задумчиво-цепкий и словно даже хирургический, исследовал Петра с суровым вниманием, которого удостоился бы необычный чирей на теле пациента. Петр сжал кулаки, стараясь внешне не выдать волнения. Вот же, перед Бонапартом не робел, а тут даже рубашка прилипла к лопаткам.

Наконец осмотр был окончен, и Иверия встала напротив, складывая руки за спиной.

– Женат?

Петр сглотнул удивление и неловкость.

– Был помолвлен, но… – он прочистил горло, – невеста предпочла другого.

Иверия потыкала взглядом, будто саблей, – в темную макушку, в глаза, где-то около шеи и, удовлетворившись, указала на пару кресел у камина:

– Садитесь. – Устроив руки на подлокотниках, она коротко улыбнулась – без искренности или теплоты, лишь для этикета. Говорила медленно и негромко: привыкла, что все подождут и прислушаются: – Ваш приезд – неожиданность. Живые гости к нам редко жалуют… – она сделала выразительную паузу, – по собственной воле. Какая же дипломатия привела вас в Потусторонний мир?

– Письмо от императора Александра. – Петр протянул помятый и – к своему стыду – слегка влажный конверт.

Иверия сделала вид, будто не заметила: как ни в чем не бывало сломала печать и принялась читать и вновь опалила холодною, но при этом такой красивою улыбкой.

– Император поздравляет меня с победой и объединением Потусторонней России, – сказала она, откладывая бумагу на чайный столик. – Весьма учтиво с его стороны.

Петр склонил голову.

– Я же возьму на себя смелость поздравить вас с грядущею свадьбой.

Иверия усмехнулась:

– Егор выболтал? Этот мальчишка… – Лицо ее впервые смягчилось, она словно разрывалась между недовольством и любовью к непоседливому чаду. Но строгость скоро вернулась. Императрица вздохнула, оглаживая пальцами подлокотники кресла: – Что же, моя свадьба не секрет, я и в самом деле беру себе жениха. Право слово, я не любительница официальных привязанностей, но здесь приходится признать прозорливость Кощея, он знал, как подкупить меня прочностью мира между нами… Ну да это неважно, до свадьбы еще есть время. Сейчас отдыхайте, князь, бал вот-вот начнется.

Она наклонилась, накрыла руку Петра длинными пальцами. Прикосновение обожгло холодом, кожа будто гжель – бело-прозрачная, с синим рисунком вен. Неужели все-таки покойница?

Петр сидел, не смея двинуться, а Иверия все не убирала пальцы, и чем дольше их руки соприкасались, тем удивленнее она выглядела, будто собственная жажда тепла приводила ее в растерянность.

Раздался оглушающий треск: это белка разгрызла очередной орех и заботливо устроила его на вершине горки. Императрица отдернула руку и поднялась, показывая, что разговор окончен.

– Всемилостивейшая государыня, – вскочил Петр, опомнившись. – От императора Александра есть еще письмо…

– После. Все дела – после бала. – Глаза Иверии нехорошо блеснули: – Сегодня будет длинная ночь.

Императорский потусторонний бал ни в чем не уступал лучшим петербургским приемам наподобие вечеров у Вяземских, Карамзиных или Шерер. Оркестр играл Моцарта и Вебера, на специальных столах теснились блюда с оформленными на французский манер закусками, а уж нарядам юных (и не очень) прелестниц позавидовали бы даже столичные модницы: летящие платья с завышенной талией, подхваченные широким поясом и смоченные водой для пущей прозрачности, тонкие панталоны, что больше показывали, чем скрывали, и повсюду – золотая отделка, жемчужные узоры, перья и живые цветы. Волосы всех оттенков были собраны вверх или спрятаны под чалмы и тюрбаны, роскошные декольте кокетливо прикрывались воздушными пелеринами. Смотрелись красавицы настоящими французскими мервейозами – разве что вместо бархата, муслина и батиста вся их красота была искусно создана из листьев, лепестков, капель росы и нежнейших одуванчиковых хохолков. Петр разглядывал лесных красавиц со смесью мужского интереса и ботанического.

Заправляла балом графиня Арахнеева, стареющая, но пышущая живостью мадам, что с первого момента цепко ухватила Петра за запястье и теперь водила, словно игрушку на веревочке, всем на знакомство, устанавливая очередность по одному ей известному порядку. Двигаясь непредсказуемыми маневрами, она оплетала зал невидимою паутиной, подлавливая на вкусную наживку то одну наивную стрекозу, то другую, а то и целого боевого шмеля. Петр не сопротивлялся, послушно знакомился, кланялся и улыбался. Пожалуй, тяготили лишь постоянные прикосновения жадных до живого тепла гостей, но и к этому он быстро привык.

Как и к тому, что каждому хотелось поговорить.

– Неужели женераль Кутузов, – говорила очередная бабочка, произнося фамилию на французский манер, – согласится на битву под Бородином?

Петр развел руками:

– Француз подобрался слишком близко. Сто верст до Москвы, без крупного сражения не обойтись.

– Сдавать столицу вам нельзя ни при каких условиях, – замечал высокий сухой генерал с пышными усами и волчьим оскалом, не оставлявшим сомнений в его втором обличье.

– Ах, вам лишь бы воевать, генерал, – ворчала графиня Арахнеева, хлопая четырьмя парами глаз. – А между тем преимущество французов очевидно.