– Я бы, – начал было оправдываться воришка, – я бы это… всë равно бы не прочитал, – я бы вернул тебе назад, не читая вовсе!
Но выяснять отношения было некогда: в коридоре озлобленно пропищал звонок – и Валерия Ивановна объявила об окончании лекции. В содоме они стыдливо удержали друг на друге свои взгляды, оба ласково улыбнулись и протянули правые свои руки для дружеского рукопожатия, – так, замечу, у них было негласно принято ещё с давних времён, – и простились окончательно.
Следовало бы обратить внимание на странную, но очень презабавную и пëструю деталь, которая так и бросалась невинно в глаза и которую грех было не заметить: последующие две пары наш герой и Даша будто бы поругались, затаили солидную обиду друг на друга и – не пересекались тет-а-тет вовсе. Однако очень часто переглядывались, вернее – юноша с грандиозным увлечением всматривался, конечно же, не без подозрения, – всматривался беспрестанно в Дашу, но лишь редко отводил свой взгляд от неё, приходя на миг в себя. Девушка же лишь изредка ловила хмурый взор надзирателя и, словно пренебрегая знаками небезразличия, со значительной усталостью и в тоже время грубостью на лице отворачивалась к своим хлопотам. Никто из них ни разу не улыбнулся, но и никто из них не норовил осуществить козни, – они, впрочем, казалось наверняка, невербальным способом о чëм-то условились.
В глубокой апатичной задумчивости наш герой пробыл до конца занятий. Когда же он вышел уже на улицу, где всë ещё гостил светлый тëплый вечер, ему в лицо стрельнул сильный ветер, от которого юноша приятно воодушевился и впал в внезапную экзальтацию. Он было закрыл глаза, уже что-то себе намечтал, глубоко вдохнул и – почувствовал, что начал задыхаться. В одно мгновение бедный студент был прижат могущественной силою, которой он не мог сопротивляться, к ближайшей стене учебного заведения прямо у главного входа. Удивительно было то, что никто вокруг этого не приметил. Юноша уставился вперёд: перед ним стоял молодой человек, тоже студент, среднего роста, но крепкий, атлетического телосложения, хоть и выглядел он хило, – впрочем, человек со спортом на «ты». Его узкий лоб был прикрыт неряшливою прическою, черные волосы средней длины торчали во все стороны; его серые глаза сверкали беспредельной злостью и уверенной дерзостью, и взгляд, не отрываясь, грозно пронзал юношу из-под насупленных, как две широкие чёрные полосы, бровей; прекрасно к здоровому цвету его лица вписывался орлиный нос и массивные губы. Но все черты нападающего были смазаны и непосредственны, но одновременно уникальны и привлекательны. Он казался и злым, и учтивым в одну секунду. В каждом движении его были не только агрессивная скорость и самолюбие, но и лëгкость и грация. Был задумчив и решителен. Недоброжелатель вдавил своими пальцами правой руки шею жертвы, отчего та, открыв рот, жадно глотала воздух от нестерпимой боли.
– Антартонов, прекрати, – почти без голоса выдавливал из себя наш герой, – я же сейчас задохнусь!
Агрессор молча выпустил его из-под своего контроля, потом, переминаясь, сунул руки в карманы своих чёрных спортивных штанов.
– Ладно, живи, душить пока не буду, – сказал Антартонов, будто передразнивая. Он всë суетно озирался.
– Что, что тебе надо? – пролепетал юноша. – Чего ты… чего ты хочешь? Нападать-то зачем?
– Молчи и не рыпайся! – в неисчерпаемой злости ответил захватчик, испепеляя жертву своим взглядом. – Ты прекрасно знаешь, о чëм я сейчас буду говорить!
– Так не было же сейчас ничего! – завопил главный герой. – Что опять не так?
– Слушай сюда внимательно: если ещё раз я увижу тебя с нею, то в следующий раз я тебя подхвачу на углу, понял?
– Что… я не понимаю! – прошептал юноша запинаясь.
– Я видел, – в исступлении продолжал Антартонов, – я видел, что ты с нею сидел на лекции, на третьей паре; я видел, как вы разговаривали друг с другом, улыбались, – и ты теперь смеешь спрашивать, а? И теперь ты говоришь, что не понимаешь?..
– А, ты про это… Знаешь… знаешь, а я сидел не с Соней, я с Дашей сидел…
– Что-о? – изумился агрессор. – Ну… что ж, – продолжил он, успокоившись, но стал говорить низким голосом с ноткой уверенности: – что ж, ты… тогда живи. Но, короче, предупреждаю сразу: если я увижу с Соней тебя, то… ну ты понял.
– Я… я не могу обещать…
– Что? Слышь ты, – возразил Антартонов, – не груби! Я до сих пор помню ту прогулку в декабре! Она лишь с тобой говорила, – да ещё как говорила! Я следил за её лицом внимательно – и чë? Она улыбалась, пока на тебя смотрела. Слышишь?
– Я…
– А? Я же потом, уже после, короче… всегда видел вас, видел, как вы говорите, что-то там шушукаетесь, бродите вместе, а? Было? Говори! – помолчал он секунду. – Не слышу тебя!
– Рома, – брякнул юноша, – так это же она… она сама ко мне лезла…
– Чë? – снова вспыхнул захватчик, подойдя к главному герою в упор. – Как ты смеешь о ней говорить такое, а? Она по-твоему по сторонам шляется?
– Я… я не это имел в виду!
– Да как ты смеешь, – продолжал Антартонов, не замечая слова собеседника, – как ты смеешь такое о ней говорить? Короче, ты меня понял, да? Чтоб ни слова с ней и ни слова о ней, понял?
– Да…
– Ты понял, я спрашиваю? – переспросил озлобленный студент, повысив голос.
– Угу! – промычал главный герой.
Антартонов перед расставанием ещё раз окинул жертву грозным взглядом, словно взял с той мнимое обещание, и ринулся прочь. Среди других студентов, стоявших подле вуза, в чёрной рубашке и в чёрных спортивных брюках Рома испарился, а его присутствие показалось бедному студенту эфемерной иллюзией.
Он впал в смиренную тоску; всë будто перестало существовать для него, а антураж: люди, здания, деревья – поплыл перед глазами, будто кто-то увеличил размытие заднего фона путём максимального открытия диафрагмы объектива. Он ринулся к метро – даже нет: он скорее в нестерпимой обиде, которая, по обыкновению, порождала благороднейшую злость, – в таком состоянии чуть ли не бежал к метро. Почему-то в это время он почувствовал себя особенным, к его вискам хлынула гордость – и он изящно, по крайней мере ему так казалось, выпрямившись в спине, мчался и пренебрежительно взглядывал на каждого прохожего.
В метро юноша, стоя в вагоне и глядя в одну точку, смирился, что не может сесть, ибо весь поезд был забит битком, – впрочем, как оно всегда и бывает в час-пик; ему ещё пришла мысль, что этот час-пик, когда бы ты ни ехал домой, всегда будет час-пиком и что он бесконечный, а потому проблемой и не является, а является лишь будничным течением дел, от которого всë равно все раздражительны.
Теперь же он плëлся по перрону, наполненным битком людей, где останавливались пригородные электрички. Однако он ещё и вообразить не мог, что с ним могло совсем скоро случиться! Пожалуй, всë, произошедшее в тот поздний вечер, наш герой после себе объяснит тем, что по-другому быть тогда и не могло. Он дошёл до места на перроне, где была крыша, – дошёл до некоего островка, под которым стояли две скамьи из тëмного дерева. Эта крыша стояла на нескольких колоннах, от которых отваливались большие и толстые куски белой краски, – и на ней фонарный столб освещал мрак в округе тоскливым жëлтым светом. На одной из колонн мелом было написано кривым почерком, словно писали в треморе, следующее: «и как тебе живëтся, человечишка?»; юноша машинально плюхнулся на эту колонну спиной и усердно, но в некой истоме, уставился в одну точку. Силы будто оставили его там – когда он бежал от проблем; и теперь же тяжбы изморили его окончательно, хотя внутри что-то отзывалось приятной мелодией. «Живëтся как живëтся, – вяло и размеренно, про себя рассуждал он, – кто это пишет вообще? Хотя мне-то что? Это всë мерзко… ,,Прекрасно живëтся‘‘, – как такой этому человеку ответ? Интересно, – завëлся наш герой, – точнее – не интересно, но… им делать, что ли, нечего? Может… не может, а точно, – точно навыдумывал он себе! Однако я их не знаю, хотя всë и очень мерзко и ясно! Я вот нормально живу, сегодня вообще прекрасно чувствую себя, ну почти… – его вдруг что-то сильно встревожило, что он затрепетал. – Хотя ничего хорошего и нет! Ага, ну хоть сам себе признался! Теперь я тут один, ну я привык… Ну а мне-то что? Правильно: ни-че-го! Мерзко – и только!»