Именно такую, воспитательную точку зрения предлагает автор книги, доказывая, что дело воспитания глобально, а мы не то, чтобы не уделяем ему достаточно внимания: важнейшее это дело пущено у нас не просто на самотек; мы даже не понимаем, в чем оно, воспитание, должно заключаться и как проводиться. А это опасно. Об этом писали многие наши умнейшие люди. Например, философ Василий Розанов: «Победа в войне создается не на войне, а в мирное время».
Нашей стране не хватает рабочих рук. К нам едут все больше мигрантов. В каждом более-менее крупном городе их уже целая диаспора, а в небольших городах – спаянные землячества. В нашем толерантном отношении и в наших национальных особенностях (скажем так), мигрантам видится наша слабость. И они позволяют себе проявлять к нам неуважение, а порой даже высокомерие. Как же можно давать к этому повод? Неужели не понятно, что это рано или поздно обернется неприятными последствиями.
Книга показывает: наши политические перспективы зависят не столько от наших политиков, сколько от того, какими глазами на нас смотрят в мире. Как на варваров и деревенщину или же… Нет! Мы – великая держава и должны уметь держать себя. Имеется в виду держать себя на высоте своей культуры, своей истории.
КРЕАТИВЩИК
Восемнадцать курсов лучевой терапии были для Трепетова чем-то вроде пинка под зад. Теперь он был просто обязан прожить еще года три. Или даже пять. И не просто прожить, а как никогда.
Он придумал себе две цели: влюбиться и написать книгу. Любовь возбуждает желание жить. А писанина – это что-то вроде выращивания новой культуры. Недаром селекционеры живут долго.
Сказывалась его работа, которой он был теперь лишен в расцвете умственных сил, самая большая его любовь.
Спустя три месяца после облучения он пошел сдавать на анализ кровь. В диагностическом центре все сверкало чистотой, а лица женщин в белых халатах внушали доверие к результату.
Милая худышка, регистратор клиентов, спросила, возвращая Трепетову паспорт.
– Уколы хорошо переносите?
Ее звали, судя по бейджику, Анфиса Андреевна. Она была в маске, и маска очень ей шла, выделяя молодые яркие глаза. Трепетов уставился в эти глаза, в ответ Анфиса Андреевна сняла маску. Хотела разочаровать, но не вышло.
– Ну, предположим, я отключусь? – спросил Трепетов
И получил ответ.
– Отключайтесь на здоровье, я реаниматолог.
В соседней комнатке другая милая женщина, только пышка, виртуозно выцедила из Трепетова пробирку крови.
Через несколько часов ему прислали результат – 0.01. Если бы его кастрировали, а не облучили, его показатель ПСА был бы, наверное, выше. Трепетов испытывал самодовольство. Все-таки доктор предписал двенадцать курсов, а он настоял на половине больше. И в то же время он не мог не признать, что в настоящее время совершенно непригоден для любви.
Он решил начать с книги. Но прежде чем написать первые строки, принялся читать хорошо ему знакомых стилистов, преодолевая страсть, которую в себе не одобрял. Ему нравилось находить у классиков сбои в стиле. Это было выискивание недостатков, то есть своего рода занудство.
Хемингуэй, как образец, не годился. Чтение не покалывало, не искрило, не било током. В текстах Булгакова глаза спотыкались. «Ночь расцветала», «круглый сон», «сугроб снега». К тому же везде многовато персонажей, трудновато за всех переживать. В моей книге будет только какая-нибудь удивительная женщина и я, решил Трепетов.
Но текст, хоть застрелись, не начинался. Тогда Трепетов стал чаще бывать на выставках. Он ловил на себе взгляды и сам засматривался. Но ни разу его не торкнуло. Довольно скоро эта охота надоела ему, потому как он был домосед. Но он раз в неделю ходил куда-нибудь вкусно пообедать. А тут поблизости так кстати открылся магазин-кафе «Моремания».
Зал был большой, свободных столиков еще больше. Трепетов отметил вдали тонкую спину и высокую шею и намагниченно пошел к избранной цели. Зайдя с фронта, испытал почти мистическое удивление. Эта была знакомая худышка-реаниматолог из центра диагностики. Он узнал ее, хотя без белого халата она была мало похожа на себя.
Если ситуация позволяет начинать общение с помощью жестов и мимики, не стоит говорить ни слова, меньше риска получить от ворот поворот. Трепетов так и сделал. Ответ был тоже без слов.
Перед худышкой стояла большая тарелка с горкой колец кальмара. Просто огромная тарелка, целое блюдо. Трепетов участливо поморщился.
– Сочувствие принимается, – с достоинством сказала худышка.
Трепетов сел и начал смотреть одним глазом на соседку, другим – в меню. Спросил по-свойски.
– Хотите поправиться?
– Ну вот. Не думала, что тут такие порции.
– Если мне не изменяет память, Анфиса Андреевна?
– Вы не ошиблись, Павел Викторович.
Они в упор разглядывали друг друга. Лицо у Анфисы было тонкое и фотогеничное. Носик с горбинкой, чувственные ноздри, слегка раскосые темно-карие глаза, оттопыренная нижняя губа – верный признак, скажем так, азартности. Открытый взгляд вроде бы свободной женщины. Замужняя женщина не смотрит прямо в глаза мужчине из опасения, что это будет не так истолковано. Хотя так может смотреть и женщина замужняя, только с отдельной внутренней жизнью.
Трепетов знал, что его взгляд одних женщин злит, других смущает, поэтому придал глазам доброжелательное выражение. Но, кажется, перебрал в этом старании. Лицо его стало немного дурашливым, если не сказать слегка дебильным. Но Анфису эта игра мускулов только позабавила, словно он пошевелил ушами.
Анфиса была женщина простая, это читалось на ее лице легко и без сомнений. Но эта была сложная простота. Как раз то, что Трепетов ценил. От простой простоты можно ждать чего угодно, а сложная простота регулирует и ограничивает себя. Лучший тип женщины, всерьез не встретившийся ему ни разу. Хотя, возможно, и встречавшийся, только он тогда в таких вещах еще ничего не смыслил, а если б даже смыслил, то едва ли мог бы рассмотреть. Потому, что встречавшиеся ему такие женщины были еще слишком молоды, не в той кондиции, как бы полуфабрикатами этого типа.
Оплатив заказ и получив бокал с ледяным пивом, Трепетов спросил с рассеянным видом:
– Анфиса, как вы думаете, что я сейчас думаю о вас?
– Вот и я думаю, что? – мгновенно отозвалась Анфиса.
– Я думаю, почему эта женщина обедает без мужа и даже без подруги.
– Подруга и муж на работе, а у меня сегодня выходной, и я пришла на разведку. Решила проверить, стоит ли прийти сюда с мужем или подругой.
– Не верю, – сказал Трепетов и отхлебнул пива.
– И правильно, – сказала Анфиса.
– Скорее всего, вы проходили мимо, увидели вывеску и решили зайти, и только сейчас начинаете понимать, что произошла какая-то странная случайность.
Анфиса перестала есть.
– Вот теперь я кое-что понимаю, – добавил Трепетов. – Анфиса слушала. – То, чего я жду от себя, началось, когда я пришел к вам сдавать анализ крови.
Трепетов тут же осознал, что говорить загадками не есть хорошо, и попросил прощения.
– Ничего страшного, я потерплю, – сказала Анфиса.
Официантка принесла Трепетову его блюдо, креветки в кляре.
Трепетов отправил в рот креветку и изобразил блаженство.
.– Чего нельзя терять несмотря ни на что? Вкуса к еде! Ваш Гиппократ, между прочим, сказал. – Анфиса смотрела, как ему показалось, с завистью. – Хотите попробовать?
Анфиса сделала глотательное движение.
– Хочу.
Слово «хочу» Трепетову понравилось, он поделился креветками. В ответ Анфиса переложила несколько колец кальмара в его тарелку. Теперь им обоим казалось, нет, они были уверены, что совершили обряд сближения.
Последняя любовь должна быть лучше первой, подумалось Трепетову. Ну, это ты хватил, возразил он себе. Просто она, любоффь, должна быть умнее… Хотя… Это игра парная. Если партнер умен, а партнерша глупа, умной любви не получится, и наоборот. А зачем тебе обязательно умная любовь, спросил себя Трепетов. А затем, ответил он себе, что, если что-то делаешь плохо, то делаешь зря, только тратишь впустую время жизни. А это самое непростительное из всего, что он мог бы сделать сейчас.