Следующий период бодрствования меня встретил болью. Болело все. Боль волнами прокатывала по мне, запрессовывая, раскатывая меня в жалко скулящий блин. От головы, через обожженные руки, к бедру. И обратно. Помнится, я жаловался, что почти не чувствовал раны? Бойтесь своих желаний, вот что я скажу!
Сиделка готова была меня кормить, но я даже думать не мог о еде. Боль — боль — боль. Я едва-едва успевал пропихнуть через плотно сжатые зубы глоток воздуха, как новая волна накрывала с головой. Добрая женщина, на счастье, быстро догадалась, что со мной происходит, и ушла звать врачей. Кто она? Медсестра? Санитарка? Простая сиделка, чьей задачей было кормить и ухаживать за пациентами? Теперь она была моим мостиком к докторам. Связующей нитью, пуповиной даже…
Явившийся доктор принялся задавать глупые вопросы. Где болит⁈ Везде! Всюду! Будто бы даже каждая часть тела, каждая до единой клеточка организма!
В конце концов, меня напоили-таки какой-то неприятной микстурой. А потом, когда боль — нет, не ушла совсем — притупилась. Уменьшила интенсивность. Стала не так сильно давить на разум. Потом меня накормили. Вновь бульоном, но я был рад и этому. Не до капризов. Было так страшно, так безумно страшно сдохнуть, и снова попасть в то проклятое место… Нет-нет. Только не теперь!
Видимо, это и был кризис, после которого пришло некоторое облегчение. Дальше все короче были периоды забытья, все длиннее — бодрствования. Спустя несколько дней, я уже снова мог сказать несколько слов, и мне разрешено было начать двигать руками. Ладони забинтовали, так что делать ничего я ими не мог. Но хотя бы опереться, чтоб слегка изменить положение тела — уже вполне.
Зеркало мне пока не приносили. Один из врачей, тот что постарше, честно признался, что не делают этого умышленно. С тем, чтоб я не устрашился собственного отражения, и не потерял волю к выздоровлению.
— Полноте, доктор, — промычал я одной половиной рта. — Мне еще детей на ноги ставить. Дел еще во множестве. А вы говорите…
— Да-да, — считывая пульс с руки, проговорил врач. — Мне прекрасно ведомо, кто именно у меня ныне в пациентах. Про вас говорят, что вы и вовсе бессмертны и непотопляемы. Однако же, согласитесь: всюду должен быть порядок. И согласно нашим правилам, себя вы увидите только тогда, когда жизни уже более ничто не будет угрожать.
— Опасность все еще есть? — заинтересовался я. Почему-то прежде я полагал, что уже нахождение в медицинском учреждении гарантирует выздоровление.
— Наука о человеческом теле сделала гигантские шаги в последнее десятилетие, — пустился в пространные объяснения доктор. — Едва ли не каждый день открывается что-то новое. Прежде неведомое. Однако же такого, чтоб вовсе никто не умирал, мы еще не открыли. Остается лишь, как в старину — уповать на помощь Господа, и изо всех сил тому способствовать. Мне говорили, за ваше здравие множество людей молебны заказывают. В газетах пишут, телеграммы с пожеланиями здоровья и скорейшего выздоровления со всех краев империи шлют. Так что не переживайте. Молитесь, и Господь вас неминуемо услышит.
А что еще мне оставалось? В медицине я совершенно не разбираюсь. Соответственно, давать какие-либо советы специалистам — несусветная глупость. Так что, только и остается, что выполнять рекомендации врачей, и молиться.
Уж не знаю, что именно подействовало — лекарства или молитвы, но с каждым днем мне становилось немножечко лучше. Все еще много спал. Меня все еще сиделка кормила с ложечки. Но боль становилась все менее частой моей гостьей, а за швы и раны доктора вовсе перестали беспокоиться. Воспаления не появлялось, и все заживлялось как оно и должно.
Каждое утро мне стали приносить множество подушек. Добрая женщина, имя которой я все еще не удосужился спросить, помогала мне сесть, и подкладывала подушки под спину. Вечером шел обратный процесс. Днем же, я, почти как какой-нибудь султан или древний фараон, принимал посетителей. Наденька бывала ежедневно, и несколько раз привозила с собой мальчиков. Слава Господу, нервы у них оказались достаточно крепкими — болезненный вид отца если их и напугал, то виду они старались не показывать.
Герман, кстати, так и продолжал игнорировать приглашения в Зимний дворец. Обиделся. Я попробовал ему объяснить, что юный наследник престола ни в чем не виноват. Что вполне может статься, что он и вовсе не знает о приключившемся со мною несчастье. Но старший сын оставался тверд в своем мнении.
— Дворцовые служители знают все городские сплетни, и охотно с ними делятся, отец, — настырно поджав губы, пояснил Герман свою позицию. — И Александр о том отлично ведает. И ежели судьба Германа Густавовича Лерхе его не интересует, так и Герман Германович не станет интересоваться делами Александра.
Еще одной новостью было состояние здоровья младшего сына. Прежде, любое значительное известие — от похода в театр, до плохой оценки уровня его знаний учителем — немедленно вызывало приступ нервической болезни. Сашенька переходил на постельный режим, и по нескольку дней у него поддерживалась повышенная температура.
Теперь же, даже новость о покушении на отца, приступа не вызвало. Более того, с лета Саша вообще ни единого раза даже не простужался. Будто бы им был достигнут предел болезненности, после которого или отдают душу в руки Бога, или вовсе перестают болеть.
Зато слег Апанас. Наш семейный домашний доктор только руками разводит — причину недомогания диагностировать не выходит. Создается ощущение, что старый слуга просто устал жить. Мои же ранения просто поставили точку в долгой истории его жизни.
Раз в неделю, по вторникам, ко мне на «аудиенцию» являлся Веня Асташев. В среду же мне нужно было выделять время для общения с Толей Куломзиным. Он, конечно, прекрасно ведал обо всех делах Совета Министров, но все-таки некоторые нюансы нашей работы от его внимания ускользали. Приходилось разъяснять и советовать. Кое-где даже и настаивать и требовать. Ни он ни я уже и не верили, что я когда-либо вернусь в свой кабинет в Эрмитаже. Но формально, до официальной своей отставки, я все еще оставался первым министром, и вице-канцлером империи.
Минимум по разу отметились министры. Все, кроме Валуева. А Тимашев, над деяниями в качестве министра мы так потешались, гостил даже дважды. Удивительное дело. Прежде я никогда не замечал, чтоб он мне симпатизировал.
Из власть имущих не было никого. Я имею в виду членов императорской фамилии. Более того, и ажиотаж с ежедневным отслеживанием моего состояния как-то быстро прошел. Телефон в институте оставили, но по нему больше никто не звонил с вопросами о раненом Воробье. Другие события вытеснили из сознания обывателей покушение на премьер-министра.
Европа продолжала пылать. Зимой никаких особенно масштабных операций не проводилось, но солдаты продолжали гибнуть. Зима была холодной. На севере Франции на некоторых реках даже лед появлялся. Военные, сидящие в холодных сырых окопах, часто болели. На, конечно, наибольший урон приносили артиллерийские налеты. Война перешла в позиционную фазу. В войну экономик. И если первый, активный, этап французы проигрывали, то теперь стремительно набирали очки. Людских резервов у них было значительно больше чем у немцев. Да и промышленность, будем честны — гораздо мощнее.
Германия испросила и получила второй товарный кредит в России. В этот раз залогом послужили четыре немецких броненосца, которые под нейтральным, шведским флагом, перегнали в Гельсингфорс. На морях властвовал британский Гранд Флит, боевые корабли кайзера простаивали в защищенных береговыми батареями портах и на ход войны никак не влияли. Потому и требование регентского совета Бисмарком было встречено с облегчением. По большому счету, немцы просто продали нам свои военные корабли. А взамен получили военные припасы, которые уже были у них в дефиците.
Япония дожала-таки Корею. Между странами было заключено соглашение, согласно которому полуостровная страна открывала рынки, отказываясь от политики изоляционизма. Ну, и конечно, оказывалась под патронажем Страны Восходящего Солнца. До прямой оккупации дело не дошло, но все в мире прекрасно понимали, что рано или поздно это должно произойти.