– По крайней мере, хотя бы… жив. Живёт. Даже если всё плохо, думаю… можно занятие найти. Можно работать и на дому. Всякие случаи бывают. Так что… это неокончательный приговор.
– (Спокойно) Вот именно, что всякие бывают, а здесь – всё очень серьёзно. Тяжёлые осложнения… Кай, давай будем реалистами. Ну куда подобным, как ему деваться? Кому что доказывать? Силу… боевого духа? Профпригодность? Да он без посторонней помощи до туалета банально дойти не сможет. А помыться? А приготовить еду? А сходить за едой? Блин, даже одеться самому не суждено. Всё это практически невозможно выполнить, а если и да, то очень травмоопасно… У него моторика конечностей однозначно нарушена. Идёт и весь бедняжка трясётся. Ногами практически земли не касается, хотя издалека плохо видно… Наверняка и дефекты речи есть. Возможны к тому же и затруднения умственной деятельности. Кай, это очень серьёзно. Подобные диагнозы в тяжёлой форме неизлечимы. Если люди до сих пор передвигаются на колясках и костылях, а клиенты выбирают еду через дебильные куски стекла – значит что-то явно пошло не так. Приоритеты не те… Мама для него – единственный помощник и друг. Больше надеется не на кого… Кажется, его брат, всё же съехал. Видела всего раз. Похож, только ходит…
– Ну да… Паршиво звучит…
– Представь, – немного оживилась, – насколько человек лишается всего? Любви, дружбы, семьи. Возможно, мама всё частично и заменяет, вот только это он находится в её семье, а не создаёт свою. Это очень… грустная ситуация Кай, остаться наедине с личными трудностями, пускай и в семейной обстановке… Ты не почувствуешь первый поцелуй любимой девочки. Не сходишь вместе с ней в кино. Даже банально за ручку не подержишься. Ты лишён как таковой любви. Ты лишён этих эмоций. Друзья, если они существуют, то, скорее всего, виртуальные, а если и с этим проблемы, тогда… однозначно беда. Нет смысла перечислять всё остальное. И так понятно. Куча ограничений… Кай, – немного приподнялась, – я видела ребёночка без ручек. В прямом смысле без ручек, точнее, без ладошек. Как это понимать? (Жалостливо) Как такое вообще произошло? Ему буквально было годиков… ну пять. Малыш пытался содрать наклейку с пластинки жвачки. На это было просто… больно смотреть. Чуть на месте не разрыдалась. Так… так наивно пытаться отклеить её от бумажки… Я не могла спокойно смотреть. Не могла! Он даже не понимал, не представлял, что жизнь возможна… хоть как-то по-другому. Почему так? Ну почему так происходит?!
– (Растеряно) Я… Я не знаю Лоя. Правда не знаю…
– И вот опять, – глубоко вдохнула, – возвращаемся к тому, кто же виноват. А я скажу тебе кто… (Гневно) Опять виноваты эти жалкие людишки, которые без конца плодят несчастных детей. Неважно ради чего. Ради собственной прихоти или материнского капитала. Дети будут очень часто страдать. К любящим парам у меня претензий особых нет, но, когда малыши выстреливают из матери, как пули из обоймы – становится очевидна сама цель. А потом ещё оказывается, что семеро живут в малюсенькой квартирке… Ты, случаем, не задумывался, почему человеки так несчастно существуют? Страдают? Злятся друг на друга? А может, они просто ленивые аферисты? А может, просто не нужно рожать как свиноматка. Дешевле, извините, гандон было купить. Я так тебе скажу… Им нравится. Нравится жить с подачек от государства. Нравится иметь материальное благо. Ничтожно малое, зато… стабильное… Местами может и не нравиться, но уже поздно. Приходится свыкаться с реальностью и давить на жалость. По-другому никак. Многодетная мать, уже звучит как приговор. Не дай бог, ты осудишь её. Ссаными тряпками заклеймят тебя. А мы что? (Повышено) А мы трудимся. А мы… выживаем…
Кай ещё пуще поник. Он наглядно зажался в себя, стараясь не шевелиться. Может, и не хотелось давить, но у меня машинально это получалось. Раз завели – невозможно остановиться. Только когда закончится топливо или как бы это грубо ни звучало – получу в лыч. Последнее мне точно не грозило. Оставалось разве что голодом заморить себя.
– Вот скажи мне, – положила руки на стол, – со скольки лет ты работаешь? (Саркастично) Ах да, точно… Какая же я дура… Тебе уже и пахать не нужно. Ты в свои годы вышел на пенсию. Вот же бедняжка… Никогда не узнаешь прелестей трудовых будней по 12 часов. А я представь себе – с 9 лет. (Гневно) С 9 мать его, грёбаных лет! (Надрывно) Нет, – открестилась, – не нужно меня жалеть. Нет… Всё было, – глубоко вздохнула, – даже прекрасно. По крайней мере, поначалу. Я считала это своеобразной… игрой такой. Приходишь, помогаешь родителям… А кому помог ты? Хотя бы раз в жизни? А?! Кому?! Ну кому?!
Кай в ступоре молчал. В несвойственной для себя манере даже перестал по-дурацки дёргать плечами. Безысходность гложила лицо, а взгляд от стыда упал на пол. Рот перемкнуло. Складывалось впечатление, будто человек перестал дышать. Губы первое время шевелились, правда, так и не смогли издать ни звука. Слова в голове роились, быстро перемалывая мозги в кашу. Непонятно одно. Какова его степень безразличия? Мимика по-прежнему ничего хорошего не отождествляла. Бледная кожа. Пустые глаза. Отрешённый вид. Попытки проникнуться быстро сошли на нет. Скорлупа… так и не пробилась.
– То-то и оно, – обратно отсела. – Идеальное начало. Практически, как было у нас… Мама, папа. Семья. Первая выпечка на дому, а уже через пару лет – свой ресторан. Настоящий, а не прикрытый фальшью… А потом что? Да ничего. Всё одним разом рухнуло. Ресторан, папа и семья… Понимаешь, хотя тебе не понять. Ты слишком далёк от забот простых смертных. И что теперь осталось? Да нихера не осталось, только долги, долги и ещё раз сплошные долги. (Жалобно) Ну чем я провинилась, а? Я что, получается, хуже тебя?! Если это испытание, то пошло оно нахуй. И так всё до боли понятно, – осмотрелась. – Заманивание на повышение. Ночная работа. Новые перспективы. Домашку успеешь сделать… Что ты об этом думаешь? (Настойчиво) Говори, ну же!
– (Испуганно) Я? – поднял глаза. – А что я?.. Так, я это… не знаю. Я вообще ничего не знаю… Лоя, давай… отложим этот разговор. Давай не будем портить…
– (Озлобленно) Нет, – перебила, – ты просто обязан знать, ради чего здесь люди прогибаются. Ради каких низменностей идут, чтобы попытаться наладить свою жизнь. А всё из-за таких, как… Ты думаешь, это мечта у всех такая… пахать официанткой? Продавщицей? Посудомойкой? Уборщицей? Спешу тебя огорчить, но нет. Это промежуточный пункт. Банальный способ подзаработать. Пробиться через клоаку этого дерьма. Если вдруг что не так с лицом – ты уже считай на помойке. Будешь начальству перечить – за шкирку вышвырнут за двор… Не дай бог, кому-то из клиентов понравишься. Не дай бог, откажешь им в услуге. Боже-е-е… (плаксиво) какая я дура… – обняла предплечья. – Это же так… очевидно…
– (Расстеряно) Лоя, я…
– (Агрессивно) Не перебивай! – швырнула в сторону ещё одну подушку. – Когда надо – ты гад молчишь. Когда нет – не можешь заткнуться. Так что молчи! Дай договорить… Не видишь, я вся на нервах… Из-за тебя, Кай… Из-за тебя… Такие, как я, Роза… вкусив реальные заработки, на всё соглашаются. На всё. Речь больше не идёт о морали. Только о престиже заведения… Эти… гады стальными нитками… перекраивают твою башку. Дырявят ориентир. Уже не кажется таким зазорным, обдирать клиента как липку. Охотнее идёшь на компромисс с собой… То, что раньше делать не могла, не ощущается таким… зазорным. Вот и меняется поэтапно человек. Превращается в редкостную сволочь, а в конце – тебя вообще сажают на поводок. По собственной воле становишься сторожевой собакой. По каждому звонку клиента, в коморку для утех ползёшь. Эти… уроды… хотят меня девкой на побегушках заклеймить… Как же это низко… (злобно) но я не заплачу. Нет. Я сильнее. Я куда сильнее, чем ты. Я сильнее, чем кажется на самом деле… Сильнее, чем десять таких, как ты. Во мне больше мужества, чем в тебе. Больше раз в 100. Ну, что скажешь? Не молчи… (Слезливо) Не молчи!!!
После того, что я наговорила, он всё-таки отважился прикоснуться, но этого недостаточно. Нужно нечто большее, чем скудная попытка касания. Нужно идти напролом до конца, а не останавливаться в пару сантиметрах сомнения.
