Ну, завтра Лазарева суббота. Погружаюсь во Страстную с ее величайшими мистериями. О, если бы досуг был для свободного созерцания! А то ведь и сам страдаю от запущенных дел, и кругом суета сует!

Но дай Господи все-таки и вам, и мне поговеть и освежиться духом.

Здоровья Вам и Ольге Александровне. Ваш А. Карташев

20. IV. 35.

Дорогой Антон Владимирович,

Чудесное Ваше «Слово», – про-пели, можно сказать!

Дой‐дё-от, – во всех смыслах. Низко кланяется Вам Редакционная комиссия «Дня инвалида»272.

И меня зело обрадовала статья-ода Ивана Александровича. Про-пел! Бунин высказал мне, наедине: «Поздравляю Вас, да, прекрасно Ильин… с нервом, глубоко черпанул, – с ду‐шой!» А кое-кому будет не по носу табачок, – всем блудящим, прохвостничающим, типа Федотова-да-нетотова (у-у – не выношу сию гаду – ящериную, в глаза не глядящую!), Белибердяева, Низкославцева, и всей нечисти, смердящей на русское имя, на русскую честь и славу. Содержанцы мировой «блудницы», – живая правда-с. Знаю, убедился-с. Это не «пошленький лево-интеллигентский террор» – как Вы отметили: внесу маленькую поправку: «подленький, злобненький, услужающий». Да сметет эту гниль-пыль Божия Гнева вихрь!

Желаю Вам полнейшего «погружения в Страстно́е с его величественными, глубочайшими мистериями». А мне еще необходимо написать IV-й очерк «Путей небесных» для пасхального №273, не поздней вторника, ибо одновременно печатаю и в «Сегодня». Вот. Но сейчас, пока иду к «вербам», уже 6 часов 20 минут. Собираемся поговеть (на курьерских, увы!) в Аньере. НЕ могу у о. Сергия Булгакова: что-то в нем костяное, темное, жжж…есткое, прости Господи. Но хоть один раз, а в Подворье слетаю, со среды должен бы быть свободен и – «погружаться» буду пробовать.

Сколько было работы! Хорошо – за terme внесено.

О Ваших словах о его статье «Православная Русь» («Лето Господне») напишу Ивану Александровичу274. Его адрес: Herrn Professor Dr. I. Ilyin, Sodener Str. 36-III, Berlin-Wilmersdorf.

Да, получил просьбу от одного молодого немецкого ученого275, при Königsberg Universität* – о справках биографических и др.: пишет диссертацию на докторскую степень, тема – «Иван Шмелев… и его творчество». Ну, материалов я ему да-ам, есть, много, особенно на немецком языке, – и статей, и лекций. Несравнимо с… французским. Сия (последняя) «лопата» легка, коротка, звонка, неёмка, – недостает. И все чаще спрашиваю себя: «в чем же… знаменитый гремучий (гремящий)… ге-ний?!» Само-гений? Привет Вам и куме сердечнейший от нас. Свидимся на Пасхе? Ваш Иван Богомольев.

[На полях:] Спасибо Вам и Павле Полиевктовне за посещение «вечера». О-чень ценю именно Ваше, с Павлой Полиевктовной, присутствие: чистые были. Впрочем, вовсе нечистых было, думаю, мало, разве только «бельма», и – секлетные.

1. VIII. 35.

Милые! И мы тоже у M-me. Рай. Льды, солнце, тишина… и муравья слыхать. Глушь. У ручья. Как робинзоны (не «с», нет!). Громадная квартира, около фермы. Езжу за провизией на вело. До ближайшего поселка – 2 километра. Мед, молоко (70 сантимов литр). Яйца красной курицы – 3-50 дюжина. Жизнь на 40% дешевле. Сосны, скалы, форели, земляника, черника, малина. Вдали – Деникин и Крячко-друг, который нам и нашел. Выручила «Няня» – в скором времени «швейцарка-немка». Аванс. Пьем молоко и воздух. Лучшего не придумать. Ив с отцом в Сулаке. Целуем оба – в оба. Ваш Ив. Шмелев.

[На полях:] Антон Владимирович, напишите о современности, и я напишу, и будут потрясены!!

[Между строк:] Антон Владимирович, напишите чудесное письмо! Спасибо за поздравление. Когда именины?

3. IX. 1935.

Дорогой Иван Сергеевич!

Давно-давно – еще в Бандоле276 – я получил Ваше письмо! Но тогда ответить был не в силах. От солнца и морского купанья впал в гипнотическую расслабленность и лень и сознательно отдался им, чтобы использовать для здоровья краткий срок моего лета. Был «в пещи огненной» с 19 июля по 10 августа. 11-го утром мы были уже в сером Париже. И тут еще долго ленился под предлогом Nach-Kuhrʹa*.

Пришел от Пушкинского комитета277 запрос – ответить на проект издания неполного, куцего Пушкина. Только теперь вник в него, и вот посылаю Вам копию моего мнения. Я возражаю против такого «недоуменного» типа издания278. Либо все (привычное), либо ничего. Может быть, в этой выборке из Пушкина и есть что-то ученое, хитроумное. Но публике никогда не постичь его. Результат будет только скандальный. Надо эти умности-глупости оставить. Гораздо умнее – просто не издавать Пушкина, а издать что-нибудь о Пушкине. Ну, словом, вот мое мнение.

А делаю это я потому, что меня М.М. Федоров насильно втянул в члены Пушкинского комитета279. Я убедил его не совать меня в первоначальный состав, чтобы не отпугнуть «святых» – Милюкова, Авксентьева и пр. Но потом, при расширении, он без спроса втолкнул меня. Чтобы подчеркнуть мою номинальность, я ни разу не являлся на собрания и так и хотел остаться мертвой душой до конца. Но страх ответственности за нелепый проект вынуждает подать голос, чтобы добиться пересмотра гофмановского проекта. Посылаю копию и Бунину. Думаю, что Вы – писатели – можете легко вызвать пересмотр плана.

Думаем, что вы еще на лоне природы. Укрепляйтесь, бодрейте, пишите.

Мы уже впрягаемся в зиму. Сегодня возвратится к нам пансионер-англичанин. Павла Полиевктовна будет зарабатывать гроши на нем. Забот и суеты много. Это будет до конца октября, когда он женится и будет жить своей квартирой. Павла Полиевктовна подлечила свою кожу (ожоги) солнцем. Помогло. Немного получше. Вообще пока бодры. Что-то будет осенью и зимой. Почва вулканическая. Гражданская война опасна нам в первую голову. А русские струпья по-прежнему смердят. Под видом благочестия и для обмана толпы куется низкая-пренизкая интрижка, окутанная святыми словами «собор». Пущено в ход и самолюбие «славянского папы» – патриарха Варнавы280. Ни атома христианского. Все от политической злобы, от ничтожных самолюбьишек, от элементарной шкурности. А простой народ обморочен: «творится великое дело церковного единения»… Вот за эти христианские подлоги многогрешная Русь и сидит под жидьем. Новая церковная смута приближается.

От Павлы Полиевктовны и меня низкий поклон вам обоим с Ольгой Александровной. Целую А. Карташев

9. IX. 1935.

Дорогой Антон Владимирович,

Простите – и Вы, дорогая кумушка, простите, ради Бога!

– так и не вспомнили дни Ангела Вашего. Всем сердцем – всегда! – желаем и желали Вам здоровья и благоденствия. А вот, забита голова суетой дней трудных. Рад был получить письмо Ваше: всегда Ваши письма облегчение, будто с близким, задушевным, со своим – побеседовал. Прочитал… – ма‐ло, ма‐ло… – «дайте мне атмосферы!» Все письма Ваши сохраняю: они – даже «не по случаю» – всегда полны, – чем-то близким полны мне, – славной русской умной «эпистолярной» простотой и значительностью. Сколько раз думал: проклятие наше, без России! Да, как бы Вы там развернулись, размахнулись!.. Как бы в душах копну́ли-всколыхнули… добрались бы до «зернышка»… – и какие бы весомые потянулись ростки!.. А здесь, «на камени»…