У Храма Любви, если это был он, с его явственно ощутимой высокой энергетикой при мне имеется полный научный комплект законов логики, я нахожусь не в раю, не в нирване, а в нашем мире. Рассуждаю, первое: я и Акико тождественны, мы любим друг друга. Принимаю во внимание второе, что мы с ней оба хороши и противоречивы. И я совершенно исключу то, третье, что мы расстались навсегда. Я должен стать достойным её любви и доверия. И пусть мне помогут вечная любовь к нам Бога, все Силы Небесные, все видимые и невидимые боги и все святые всех времён и народов. Да будет так!

Где-то, уже снова в городе, я настолько заставил себя успокоиться, после посещения Храма Любви, что додумался в магазине русской книги купить себе в долгую даже на скором поезде дорогу исторический роман интересного пермского писателя Александра Иванова «Золото бунта, или Вниз по реке теснин». Мне пришло в проясняющуюся постепенно в Улан-Баторе голову в поездке отключиться от всего и сосредоточиться только на чтении. Каково было моё изумление, когда в двухместном купе спального вагона, открыв её, я увидел, что издана книга в Санкт-Петербурге в 2012 году, то есть через два года! Поскольку сейчас заканчивался октябрь только ещё 2010 года!

Нечего сказать, добротно, славненько полетали мы с Хэйитиро на отцовском МиГе! Ну и последствия. Это же надо, так смешать времена над огромным континентом, что локальные возмущения времени докатились и до Улан-Батора…

Глава третья

ПОДПОЛКОВНИКА НИКТО НЕ ЖДЁТ

«Как живёшь ты, отчий дом?» А.Д. Дементьев

7. Вражьи происки

Утром, без десяти секунд в назначенное время, осмотревшись и подтянувшись, подполковник военно-космических сил Борис Кириллович Густов постучался и приоткрыл высоченную евродверь, как вспомнилось, в лучшие времена дубовую, с пудовой ручищей, смахивавшей на бронзовый пушечный ствол из тех орудий, что были брошены Наполеоном и красовались в Кремле перед Арсеналом до победы демократии и, возможно, красуются и поныне, если неизвестные доброхоты не сволокли их в пункт приёма цветных металлов.

Но Густов, оказавшись в Москве, в Кремле рассчитывал побывать позже, когда решится вопрос о дальнейшем прохождении службы. Тогда, он надеялся, можно будет ознакомиться с пока ещё столицей, которую, по некоторым слухам, могут перенести далеко на восток, поскольку гигантский город втянул в себя ничего теперь не производящую, явственно паразитирующую четверть населения страны и давно уже съедает не только тощающий государственный бюджет, но и сам себя, закупорил свои транспортные артерии, умерщвляет жилую среду и природу Подмосковья на тысячи квадратных километров вокруг.

Густов отметил спартанский дизайн заменённой глухой белой евродвери, не вяжущийся с сохранившимися державными ореховыми панелями коридорных стен, и то, что сделана дверь была второпях, из тонких сырых досок, уже рассохшихся и местами потресканных, покосился на золочёную субтильную фитюльку вместо массивной дверной ручки. Осторожно заглянул в необозримый кабинет на втором этаже указанного ему одного из обширного комплекса зданий совмещённого для экономии бюджетных средств Главного Объединенного Управления кадров и воспитательно-пенитенциарной работы Министерства обороны Эрэф. Густова тут же обдало холодом и застоявшимся запахом архивно-учрежденческой пыли, который не мог заглушить ежеутренне возобновляемый удушливый аромат поддельной французской туалетной воды и скисающих паров алкоголя.

— Разрешите войти?

Хозяин кабинета, коренастый наутюженный багроволицый полковник, несколько криво избоченясь, монархически старательно возвышался над пережившим многих восседателей памятником советского крупноблочного мебельного зодчества в дальнем левом углу кабинета. Он неохотно и с недовольством оторвался от разостланной перед ним газеты и, от отвлечения внимания не находя слов, замотал головой с седеньким вензелем, заботливо, но как бы незатейливо выписанным на загорелой твёрдой лысинке. От обеспокоения не вовремя он мгновенно побагровел ещё шибче, предостерегающе поднял руку и исподлобья, поверх тёмно-серых роговых очков, придававших ему вид умной сосредоточенности, принялся неторопливо разглядывать Густова. Убедившись в невысоком звании незнакомого посетителя, он несколько раз приоткрыл и закрыл рот, как бы примеряясь поудачнее выразиться, или проглотить пришельца, а потом полуразборчиво от скороговорения, но неожиданно миролюбиво произнёс:

— А вот же у меня на восемь срочное оперативное совещание назначено.

И кивком указал на ряд вначале показавшихся пустыми стульев, стоящих в простенке между исполинской высоты окнами, через которые начал просачиваться серенький октябрьский рассвет, не заглушаемый отсутствующим из-за экономии уличным освещением.

Борис вгляделся и прямо перед собой обнаружил вжавшихся в спинки и сидения четырёх офицеров, от напряженного ожидания мимикрически приобретших лицами и форменной одеждой блёклый цвет старой мебельной обивки: двух капитанов, майора и одного подполковника. Все четверо казались плоскими, как камбала, но полупрозрачными и одинаково ненастоящими. Все четверо судорожно сжимали красными от морозца пальцами импортные папки для документов и папками пригнетали книзу свои вздрагивающие колени.

К совещанию Густов не приготовился, поскольку никто о нём его не предупреждал, но не успел и рта раскрыть, чтобы доложить об этом полковнику, как зазвучали сигналы точного времени. Ото всех сторон сразу и из всех внутренностей дома-дворца накатил утробный гул и тут же откатился, словно спросонок зевнуло или вздохнуло монументальное здание всеми своими фасадами, лестницами, коридорами, подвалами и гигантскими кабинетами. Офицеры немедленно раскрыли свои импортные папки.

— Подождите в коридоре, — насупив брови, строго сказал Густову багроволицый полковник. — Посидите на стульчике.

И неожиданно выкрикнул:

— Я сказал: закройте за собой дверь! Оттуда!

«Вот так так, — выходя и невольно поёживаясь, подумал Борис и нехотя устроился в длинном коридоре на оцарапанном стуле напротив двери в кабинет. — Кто ж так назначает?»

С первого взгляда, брошенного внутрь помещения, считал Оноре де Бальзак, сразу видно, что там царит, счастье и радость или уныние. «Ну уж нет… Какая-то чудовищная фантасмагория… Фантастическая нелепость. Невозможность. Да он — элементарный вампир, — недоумевая, торопливо размышлял Борис. — Реликт ушедших времён. Как всё просто: подчинённые трепещут от одного его взгляда, он только этого и добивается, читает будто бы газетку, а сам сидит и жрёт их ауры, а потом очищается от людского негатива водкой. Ну, от меня ты, господин полковник, страха не дождёшься».

Послышалось тяжелое гупанье и, временами, шарканье двух пар ног по вытертому ковровому коридорному покрытию. Молоденькие солдатики, ещё мальчишки, в зимних бушлатах для хозяйственных работ и в летних хлопчатобумажных кепочках, вдвоём за ручку несли тяжеленное подоржавевшее местами цинковое ведро со строительным цементным раствором. Когда они приблизились, тот, что выглядел постарше, поразвинченнее и поразбитнее, не глядя на Густова, сказал:

— Вы бы, господин подполковник, переставили стул. Вы сели слева от напротив двери, а сядьте справа. Нам аккурат здесь работать надо будет.

Борис послушно переставил стул и пересел, всматриваясь, где солдаты собрались работать, но ничего похожего на начало ремонта не обнаружил. В ту же минуту дверь кабинета отворилась, и поспешно вышел полковник. Мундир его сильно натянулся выпирающим животом.

— Пришли? — хмурясь и как бы волнуясь, спросил он. — Расстегнитесь! Сверху. И это… Как сказать? Не гимнастерки, а что это у вас? Так сказать, кителя… Тоже. Быстрее, быстрее — время, время идёт!..

Солдаты расстегнули бушлаты и воротники рабочих курток.

— Наклонитесь! Я сказал: ко мне! — скомандовал полковник и скрупулёзно изучил сквозь очки состояние застиранных подворотничков. Издал удовлетворённый хмык.