Поднявшись на шестнадцатый этаж, Зорин вошёл в одну из квартир, запер дверь и сразу направился в одну из комнат, где с куском стены было выбито окно, обгоревшая рама которого вместе с закопчёнными осколками кирпича ввалилась внутрь. Подойдя к проёму и прижавшись к его краю, Алексей выглянул наружу.

Мрачные городские руины напоминали отсюда тёмные холодные скалы с чёрными прямоугольниками крыш, ржавыми телевизионными антеннами и обвисшими проводами. Из-за рваных облаков ровными лучами пробивались вспышки зарниц. Будто неведомая сила прожекторами ощупывала землю с небес, выискивая последних выживших – чтобы закончить то, с чем не справились бомбы и радиация. Дальше, через дворы, на таких же крышах располагались охранные дозоры полицейской общины. До них уже совсем немного, но требуется переждать. Здесь, наверху, в открытых окнах и щелях свистел злой холодный ветер, но Зорин остался именно тут, в этой квартире.

Отпрянув от окна, Алексей неспешно направился в другую комнату – детскую. Дверь отворилась бесшумно, петли не издали ни скрипа. Войдя, Зорин закрыл её за собой. Здесь были яркие смешные обои, розовые пузатые шкафы с полочками, на которых прижались друг к другу детские книжки. У окна с кружевной занавеской и цветными шторами стояла маленькая кроватка, аккуратно застеленная и с множеством плюшевых игрушек. В центре комнаты – низкий детский столик с такими же маленькими стульчиками. Напротив шкафчиков – трельяж с большим прямоугольным зеркалом. На столике была ваза с высохшими цветами, детские фотографии в маленьких рамках, много резиночек, заколок и бантиков. На спинке стула у трельяжа аккуратно висело маленькое платьице в мелкий красно-белый горошек с молнией на спине. И маленькие белые колготки.

Зорин подошёл к трельяжу и выдвинул верхний ящик. В картонной коробке, сияя тусклым розовым свечением, лежал детский набор для чаепития. Пластмассовые чашечки, блюдца и ложечки, чайничек и заварник. На душе растеклось тепло и умиротворение. Он сходит с ума? Ну и пусть! Весь мир слетел с катушек и погиб раньше него. Алексей достал коробочку и разложил часть её содержимого на столике. Три блюдца, три чашки, три ложечки, чайник. Винтовку прислонил к стене комнаты, стянул противогаз и положил прямо под ноги, на когда-то мягкий ковёр. Аккуратно достал из левого кармана маленького плюшевого медвежонка без одной лапы. Вместо лапы в игрушке была дыра, откуда торчала вата с обрывками нитей. Усадив игрушку напротив, за чайные приборы, Зорин расстегнул пуговицу куртки и, просунув руку внутрь, достал небольшую фотографию с обгоревшим краем. Пристроил её между лап медвежонка.

Это был портрет милой шестилетней девочки. Красивое личико повёрнуто в полупрофиль, голова чуть наклонена вперёд. Светло-русые волосы заплетены в две косы. В тот день он заплетал их лично. Взгляд серых, с небольшим прищуром глаз под густыми ресницами серьёзен не по годам. Губы сжаты в тонкую полоску, а на щеках румянец. Кадр, сделанный в день её рождения много лет назад. Она тогда почти не переставала смеяться и шутить. Настроение у неё было приподнятым. Ещё бы – столько гостей, подарков, сладостей и добрых слов. Но в момент, когда он её фотографировал, вдруг стала серьёзной, всего на миг – и он запечатлел её такой навсегда.

***

В ту летнюю ночь Алексей Зорин, лейтенант федеральной службы безопасности, находился в области по служебным делам.

После ракетных ударов, выйдя из ступора, он рванул в город. Там, в их квартире, осталась жена Елена с дочкой Василисой.

На въезде он увидел картину апокалипсиса. Улицы пылали в огне. Люди в панике куда-то бежали. Всё заволокло дымом. Город со страшным многоголосным криком погибал жуткой смертью. Обходными путями мужчина пробился к себе домой. Жили они тогда на девятом этаже дома на улице Любови Шевцовой – в непосредственной близости от развязки на Президентский мост. Мост был одной из целей ракетного удара. Взрыв был такой силы, что рухнул не только он, но и ближайшие строения, что были просто сметены с улиц. Дом, где жили Зорины, частично обрушился.

Пулей взлетев на верхний этаж по шатким крошащимся ступеням, он увидел, что стены их квартиры рухнули вместе с десятым этажом. Тело его жены наполовину размозжило обломками. Зорин заметался по квартире в надежде отыскать дочь и выкрикивая её имя, вперемешку с воем отчаяния, и заметил маленькую ножку, чуть подрагивающую под завалом из кирпича и бетона. Алексей приложил все силы, пытаясь раскопать Василису, освободить её из западни, достать, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Однако судьба распорядилась иначе. Слишком тяжёлыми оказались обрушившиеся перекрытия. Единственное, что смог сделать в голос ревущий отец, – это добраться до лица дочери. Она была ещё жива.

Зорин прополз под перекрытие и с ужасом обнаружил, что маленькое, худенькое тельце ребёнка в двух местах насквозь пробито прутами арматуры. Девочка периодически кашляла, задыхаясь. Из носа и ушей шла кровь. Серые глаза выражали обречённость и в то же время веру, что папа поможет ей, спасёт. И Зорин заплакал. Заплакал так, как не плакал никогда в жизни. Протянув руку, сжал запястье дочери, эту худенькую бледную ручку. Она была холодной и слабо дрожала. Замёрзла. Так они и лежали непонятно сколько времени. Алексей думал, что и он умрёт здесь вместе с ней, ему больше незачем жить. Он просто не сможет жить дальше. И вдруг его дочь еле слышно спросила:

– Пап, где мама? – закашлялась. Отец молчал, не в силах ответить. – Пап, ты не плачь, я пойду вместе с мамой, она ждёт меня. Просто помни нас, не забывай. Мы любим тебя. И будем тебя ждать там.

Зорин посмотрел в её глаза. Взгляд вмиг повзрослевшего ребёнка был серьёзен, как и тогда.

– Нет, мы уйдём вместе, только погодите… – От слёз было трудно видеть.

И детская ручка обмякла. Глаза застыли, уставившись в пустоту. Зорин зарычал, забился в ярости и отчаянии. Ещё очень долго, даже после того, как от усталости и изнеможения на смену ярости и отчаянию пришла пустота, он лежал неподвижно, надеясь, что здание наконец рухнет и прикончит его. Но нет, смерть не приходила, не торопилась она.

Пролежав бог знает сколько времени, он заметил плюшевого мишку – Тобика, любимую игрушку Василисы, с которой та никогда не расставалась. В тот миг в нём что-то проросло, какое-то новое чувство, прежде никогда его не посещавшее, а следом проснулась ненависть. Чёрная, сухая, лишённая оттенков ненависть. Он должен жить и отомстить тому, кто во всём этом виновен. Или хотя бы постараться. Зорин вытянул Тобика из-под тела дочери, оторвав зацепившуюся левую лапу. Пошарив по квартире, нашёл обгоревшую фотографию дочки, чудом уцелевшую. Фото жены почему-то найти не смог. Со временем он забудет её лицо…

Закинув в обнаруженный тут же рюкзак Василисин набор для чаепития, Зорин собирался было идти, но остановился в дверях и оглянулся. Просто так уходить было нельзя. Анатолий снял с шеи серебряную цепь с православным крестиком и повесил её на прут арматуры, торчащей над завалом. Какой-то тряпицей привязал перпендикулярно пруту ножку стула, так что получилось наподобие креста над могилой.

– До встречи, мои родные, мы скоро увидимся, – почти неслышно произнёс голосом Зорин и, пошатываясь, спустился в тёмный провал многоэтажки.

***

На карнизе шестнадцатого этажа за мутным грязным стеклом пристроилась чёрная птица. Сквозь слегка колышущуюся от сквозняка занавеску ей было видно, как в глубине комнаты над детским столиком с пластиковой чашечкой в руках неподвижно сидит сутулая фигура. Сидит и даже, кажется, будто не дышит. Глаза уставились на плюшевую игрушку, но словно не видят её, смотрят сквозь.

«Ка-а-ар-р-р-р-р», – встрепенулась ворона, и, захлопав крыльями, улетела прочь.

***

«Ка-а-ар-р-р-р-р».

Громкое карканье и хлопанье крыльев вернули Зорина в реальность, вырвав из плена горьких воспоминаний. Как раз вовремя. Краем уха можно было различить лязг металла об асфальт. Лейтенант собрал чайный набор, закинул его в ящик трельяжа и перешёл на кухню. Со стороны проспекта, петляя между остовами ржавых машин, двигалась бронированная коробочка. К антенне БМД крепилось и при движении развевалось полотнище российского флага, а ниже флаг ВДВ – красная звезда, запутавшаяся в стропах купола парашюта, и транспортные самолёты на фоне сине-зелёных полос. Это был БМД-2 полицейской общины. Пора было спускаться, если не хотел пропустить попутку.