Да, Хюттер – шпион, номер 143, но по-своему он уважает Балабанову и восхищается ею.

В отличие от других шакалов он не позволяет себе вульгарных суждений. Он не похож на Квальино, который называет Анжелику старой ведьмой. Хюттер даже восхищается ее стихами, которые, как он пишет римской полиции, представляют «настоящую лирическую ценность, и, что примечательно, в них нет политической или социалистической направленности».

У нее действительно великолепное, блестящее филологическое образование, это видно по ее стихам. Подчеркну: я никогда не встречал такой поэзии. Она сочиняет свои стихи, отмеченные глубокой печалью, на четырех или пяти языках, и ей удается создать стих с одним и тем же ритмом и с одинаковой выразительностью и на немецком, и на итальянском, и на русском, и на французском. Ее стихи написаны с вдохновением, характерным для каждого из этих языков^[266].

Бывшая большевичка часто ездит в Германию. В Берлине дважды видели, как она входит в советское посольство. Политическая полиция не понимает, почему она общается с лидерами коммунистического движения и в то же время без конца нападает на итальянских коммунистов. Причины могут быть разными. Конечно, дело не в деньгах, ведь она отказалась когда-то принять тысячу долларов от московского эмиссара.

Возможно, так она надеется узнать из первых рук о том, как обстоят дела на родине. Или хочет еще больше досадить Тольятти, который все еще надеется добиться объединения – она против любой формы единства. Джино Андреи сообщает, что в апреле 1934 года Балабанова «отправилась в крестовый поход против Единого фронта, проповедуемого коммунистами, которых она ненавидит по причинам личного характера». Номер 488 пишет, что она «по-прежнему выставляет за дверь большинство своих максималистских приверженцев», которые хотят присоединиться к этому антифашистскому фронту. Но вот самая важная новость, изложенная шпионом Андреи: Балабанова встречается с Троцким, и они «туманно рассуждают о создании Четвертого Интернационала для собственного пользования».

Однако она очень разочарована в Троцком. Она всегда упрекала его в том, что он и пальцем не пошевелил, чтобы предотвратить деградацию революции, помешать превращению большевистской партии в тюрьму, где нет внутренней демократии. А теперь что он хочет от нее? Троцкистский Четвертый интернационал ее не интересует: ведь уже существует революционное бюро. Отношения между ними прекращаются. В мае 1934 года парижские информаторы пишут, что «Балабанова решительно настроена против Троцкого и его нового Интернационала и опасается, что он станет во главе нового движения, а он, хотя и интеллигентный человек, полон амбиций. Поэтому она боится, что сторонники нового Интернационала в нашей партии, прежде всего Мариани и Консани, позволят троцкистам увлечь их за собой»^[267].

Эту записку пишет Консани, причем сразу после того, как вместе с женой Анной встретил на вокзале Анжелику, вернувшуюся из Ниццы. Он грузит чемоданы, как заботливый член семьи, и выслушивает соображения Анжелики, которая выступает за новое международное движение при условии, что оно будет основано на демократических началах, и подлинную автономию присоединившихся к нему партий. Автономию, которую Троцкий не признает: он уже видел это на примере Коммунистического интернационала.

Еще одно «щупальце» политической полиции, протянувшееся из французской шпионской сети, по имени Альдо Сончелли доносит об отчаянии Балабановой из-за «ужасающей» ситуации в Германии и прихода к власти Гитлера. В сентябре 1933 года Сончелли сообщает о личной встрече с революционеркой и об их долгой беседе по поводу ситуации в Европе. Она по-прежнему считает себя «чистой марксисткой», говорит, что «кризис переживает не марксизм, а социал-демократия, которая не имеет ничего общего с марксизмом и никогда не была социалистической». При этом Балабанова убеждена, что социал-демократы могут многое сделать против фашизма благодаря тому, что они состоят в правительствах стран, враждебных Германии. Однако Анжелика не верит, что социал-демократы смогут подготовить почву для революции:

В тот день, когда немецкий пролетариат сможет подняться с колен и создать себе правительство, это будет не демократическое правительство. Мы вступим в настоящий коммунизм. Хорошо зная лидеров коммунизма, Балабанова не верит, что они могут договориться с лидерами II Интернационала и достичь того соглашения, которого хотят социал-демократы. III Интернационал не заинтересован в заключении такого соглашения. Верить в обратное – значит не знать менталитета московских лидеров. Они никуда не торопятся. Они прекрасно понимают, что финал борьбы будет не между демократией и гитлеризмом, а между коммунизмом и фашизмом, пусть и замаскированным под гитлеризм. Демократия и ее сторонники в решающий момент будут сметены рабочим движением, ориентированным на коммунизм. Что касается успеха или закрепления коммунистического эксперимента в Германии, то Балабанова сказала мне, что сомневается в его результатах и считает, что ортодоксальный марксизм, как она его понимает, может вклиниться между демократией и коммунизмом. Германия не сможет выдержать удар европейской реакции, которую она развязала и которую она больше не сможет сдерживать^[268].

Ее самоотстранение все больше вытесняет ее на задний план. Психологическое и физическое состояние Балабановой ухудшается, когда в 1933 году она попадает в Париже в автомобильную аварию. Она переезжает в Гольф-Жюан на Лазурном берегу, где долго восстанавливает здоровье.

29 января 1934 года она посетила Ливио Бини, тосканца, с которым познакомилась двадцать лет назад. Он был революционным социалистом, редактором еженедельника La Difesa. Во время Первой мировой войны Бини подвизался в военном шпионаже и проводил сенсационные операции, например, выкрал конфиденциальные документы из австрийского консульства в Цюрихе. В 1929 году он сообщил о тайном возвращении Сандро Пертини в Италию из Франции. Теперь Бини стал номером 7, очень искусным в вербовке нуждающихся эмигрантов и превращении их в информаторов.

С Балабановой он даже не пытается проделать то же самое, но он понимает, что всегда полезно поддерживать отношения с лидером максималистов. «Сегодня утром, – пишет Бини из Ниццы, – меня посетила Анжелика Балабанова. Она плохо выглядит и подавлена: физически – из-за травмы, морально – из-за краха Германии. Два года назад она долгое время находилась в Германии, несколько раз возвращалась обратно и ей показалось, что там возникнет сопротивление со стороны революционных сил»^[269]. Но революционные силы были сокрушены, и Балабанова обрушилась с критикой на немецких социал-демократов, «недостаточно наученных итальянскими событиями». Все тот же Бини пишет: «Балабанова абсолютно подавлена: она жила на доходы от своих публикаций в немецких газетах и журналах, из которых еще давала деньги на издание нескольких номеров Avanti! когда типография задерживала оплату. У нее также были небольшие сбережения, которые она тратила на помощь немецким беженцам». И наконец, самая печальная запись: «Она больше не верит в антифашистскую итальянскую эмиграцию и в результаты борьбы»^[270].

Эти новости из первых рук из Франции радуют Муссолини, ведь он выигрывает борьбу с теми, кто исключил его из партии и прогнал прочь. Бини, который выдает себя за убежденного сторонника максималистской линии, утверждает, что единый антифашистский фронт «закончился полным провалом». И:

…если Б. покинет наше движение и уедет в Америку, наша максималистская партия полностью развалится, потому что именно благодаря ей она держится на плаву. До появления единого фронта и последовавшей ожесточенной полемики было легко предсказать, что многие из нас перейдут в коммунизм. Сегодня я в это не верю, потому что коммунисты ведут себя ужасно. Возможно, мы будем двигаться в сторону республиканской партии, воссозданной на новой основе, с антибуржуазной и антикапиталистической программой. Пока же мы в открытом море!!!^[271]