– Сегодня партию Мими поет какая-то Елена Евсеева, – смилостивилась Галя через плечо. – Солистка московского Большого театра.

– Двойная радость, – пролепетала Наталья. – А кто ее партнер?

– Рудольфа поет. Ахиллес Макадо. – Галя, как обычно, была досконально в курсе того, что делала.

– Японец? – спросил Андрон.

– Макадо, а не Микадо, – пояснила Галя. – При том – Ахиллес! Наверно, грек. Впрочем, не знаю. Знаю главное.

– А что главное? – поинтересовался сквозь дрему Евсей Наумович. Он порядком ухайдакался во время сборов Натальи в театр.

– Главное, что оперу поставил Дзефирелли. Видели фильм «Ромео и Джульетта»? Его!

Евсей Наумович прекрасно помнил фамилию режиссера, одного из основоположников классического итальянского кино. Но говорить не хотелось. Лишь удивился – откуда Галя знает эту фамилию – сегодня уже никто не сходит с ума от итальянского кино.

Галя заказала билеты по Интернету. Дорогие. В партере. Но с краю, у стены зала, где можно будет поместить коляску, никому не мешая. «Досадно, я не увижу как поднимут люстры, – тогда капризно заявила Наталья. – А с ярусов бы увидела». – «Увидите и из партера!» – отрезала Галя.

Наверно, она и сейчас думает о том, что не увидит подъема люстры к потолку, размышлял Евсей Наумович, поглядывая на птичий профиль бывшей жены с раздражением и жалостью.

Они въехали в тоннель подземной стоянки и вскоре притормозили. Выбрались из автомобиля, собрали коляску, усадили Наталью. Негр-смотритель вручил квитанцию, взял ключи зажигания и погнал автомобиль куда-то вглубь подвала. А они, подчиняясь указателям, направились к лифту – впереди Галя и Андрон с инвалидной коляской, позади, едва поспевая за стремительной кавалькадой, – Евсей Наумович. Идти пришлось довольно долго. И потому после лифта сверкающий вестибюль оперы показался Евсею Наумовичу более желанным и уютным.

Разноречивая толпа зрителей мощной воронкой затягивала Дубровских вглубь фойе, к важным контролерам в коричневой униформе с золотыми галунами.

Многие задерживали взгляд на коляске с Натальей. Лица их теплели, улыбки выражали сочувствие и доброту. И Наталья старалась улыбаться – сказывалась привычка жизни в этой стране.

Лучше бы она не улыбалась, досадовал Евсей Наумович, искоса поглядывая на искаженную маску ее лица. Он хотел поскорее попасть в зал, пристроить коляску и, наконец, сесть в кресло.

Блистательный колодец оперного зала, уходящий ввысь пятью поясами ярусов, помечали восемь центральных люстр, точно восемь опрокинутых новогодних елок. В прошлый свой приезд Евсей Наумович уже побывал здесь. Правда, по входным билетам, в надежде пристроиться на случайное свободное место. Но не удалось. Только он высмотрел незанятое местечко, как к нему подошла какая-то ехидна в униформе и предложила вернуться в стойло за последними рядами амфитеатра.

И сейчас Евсей Наумович с мстительным чувством крутил головой, поглядывая из дорогого партера в темнеющую даль амфитеатра, где его когда-то шуганули с жалкого приставного стрефантена. Он даже хотел рассказать об этом Наталье и, было, потянулся к притулившейся к стене инвалидной коляске. Но не успел.

Люстры начали плавно подниматься к потолку, оставляя зал открытым для звуков пространством. Дирижер занял свое место, а световая бегущая строка в спинке переднего кресла сообщила, что фамилия дирижера Даниэль Орен. О чем Евсей Наумович тоже хотел сообщить Наталье.

– Перестаньте ерзать! – процедила сидящая рядом Галя. – Дождитесь антракта.

«Почему именно „Богема“? – вдруг подумал Евсей Наумович, удерживая Наталью в поле бокового зрения. – Судьба покинутой смертельно больной женщины. Мазохизм и только. Да и Галя хороша, потакает ее желаниям».

Он искоса окинул взглядом острый профиль невестки.

– Что случилось? – шепнула Галя.

– Почему «Богема»? – шепотом спросил Евсей Наумович. – Это для нее самобичевание.

– Вы ничего не понимаете, – Галя коснулась ладонью колена Евсея Наумовича, мол, успокойтесь, не мешайте слушать.

Андрон наклонился и повернул голову – что происходит? Не получив ответ, отвернулся к сцене. К великолепным декорациям, к изумительным голосам, к волшебной музыке великого итальянца.

Наталья чуть подалась вперед. Кровь отхлынула от ее лица, на котором сейчас небыло и тени болезни. Это превращение поразило Евсея Наумовича. Казалось, вдохновенная музыка маэстро Пуччини материализованным потоком проявляла – как в фотореактиве – давно утраченные черты ее лица. Подобного не могло быть, но это было!

Беспокойное дергание головы Евсея Наумовича вызвало недовольство и за спиной послышалось раздраженное мужское ворчание.

– Что опять? – шепотом спросила Галя.

– Посмотри на маму, – ответил шепотом Евсей Наумович.

Галя наклонилась, взглянула на Наталью и, не найдя ничего, достойного удивления, окинула его испепеляющим взглядом.

Ворчание за спиной усилилось.

Галя обернулась, извинилась и укоризненно покачала головой.

В антракте Наталья, к досаде Гали и Андрона, настойчиво пожелала вернуться домой.

Часть пути в салоне автомобиля царило молчание, нарушаемое рокотом двигателя и шумом улицы. Минут через десять, на повороте с Риверсайд-драйв в Голланд-тунель, что соединял Манхеттен с Джерси-Сити, как обычно, их ждал плотный автомобильный затор.

– Поехали бы позже, проскочили без помех, – не удержалась Галя.

– Сколько же лет Дзефирелли? – Андрон с укоризной посмотрел на жену, ему не хотелось возвращаться к тому разговору.

– Это довольно старая постановка, – примирительно поддержала Галя. – Может, Дзефирелли уже умер.

– Тогда скоро повидаемся, – произнесла Наталья.

– А может, он и жив, – Галя словно не расслышала фразу тещи.

По глянцу сухой кожи щеки Натальи скользили блики светильников Голланд-тунеля.

Спрашивается, кому нужна была поездка в оперу, думал Евсей Наумович, если все так нелепо оборвалось?

Именно этот вопрос он и задал Наталье, когда они остались вдвоем. После рутинного приготовления ко сну, долгого, нудного туалета, приема множества лекарств, суеты у кровати.

Евсей Наумович собрался вернуться в гостиную, но задержался в дверях и спросил. Вернее, не спросил, а проговорил безадресно, в спальню.

– Мой дед, брючник Самуил, слыл неплохим человеком. Но когда болел, он считал день потерянным, если не доводил до слез свою невестку, мою мать. По разным пустякам. Такая у него была натура. А после того, как доведет, вновь становился добрейшим стариком. Немощь и бессилие нередко рождают жестокость.

Евсей Наумович прикрыл за собой дверь.

Треньканье колокольчика он услышал на кухне. Оставив чашку с соком, Евсей Наумович торопливо воротился в спальню и приблизился к кровати. Наталья не мигая смотрела в потолок. Подле тощей, как куриная лапка, ее руки лежал колокольчик.

Евсей Наумович вернул его на тумбу.

Наталья молчала.

Он присел на край кровати.

Прошло несколько минут.

– Сейка, – наконец произнесла Наталья. – Мне надо тебе сказать.

– Ну. Я слушаю.

– В опере… было столько, сразу, счастливых людей… здоровых. Я не выдержала, Сейка. Еще та божественная певица. Я не выдержала.

– Понимаю, – пробормотал Евсей Наумович. – Извини. Я вспомнил деда Муню. Но и, вправду, больные люди нередко бывают жестокими в отношении близких. Галя и Андрон так слушали оперу и вдруг домой. Извини.

Евсей Наумович корил себя за пространное объяснение. Не надо было этого касаться, Наталья и так переживала. Но уже сказал. Ничего не поделаешь.

Помолчали.

– Сейка, мне пора уходить.

– Куда уходить? – с размаху не понял Евсей Наумович.

– Вообще уходить. Пора.

– Брось молоть чепуху! – вскричал Евсей Наумович. Он испугался, он уловил в этих словах особый смысл.

Лично для себя. Пока не ясный. Но зловещий и тяжелый. Причину, ради которой она вызвала его сюда.

– Я, Сейка, не поеду в хоспис.

– Какой хоспис, – буркнул Евсей Наумович, все пребывая во власти своего зловещего предчувствия. – Какой там хоспис.