Литмир - Электронная Библиотека

— Гений!

— Лучше! Общага — мир тесный. На следующий день все слышали, что я тот знаток женского белья, который «пеньюар» носом и ушами показал. Боготворили как Гагарина! Ко мне слава прикатила необыкновенная. Я может быть раз в жизни, но заимел успех у женщин. Не в шутку. Как прознали, со мной даже старшекурсницы потом вежливо здоровались. Физрук раза три выспрашивал, что такое этот пеньюар и как его произнести ушами. И с Нюрой своей я тогда познакомился…

Я уже хохотал в голос, пока он заканчивал хвастать своими похождениями.

— Да ты плут. Ай, да плут!

Яша замолчал и заботливо глянул на меня, как профессор Стравинский на Ваню Бездомного:

— Отпустило?

Я посмотрел на недопитую чашку кофе, понял, что его болтовня как-то странно подействовала, отвлекла, и честно признался:

— Да.

Крашеная тетька из автобуса мне все ещё не нравилась, но одышка исчезла, а на душе полегчало. Яша, не медля, взял меня за плечи, внимательно посмотрел в глаза и ласково молвил:

— Тогда, пошел вон, сукин сын! И цветы не забудь, пердун старый. А вернешься, если вернешься, конечно, — все расскажешь. Обещай.

— Яшенька, сам ты сукин сын. — ответил я комплиментом и обнял его, — Побегу, ладно?

— Бог в помощь, счастливчик! — он театрально «смахнул слезу». — Наташе поклон от меня.

— Пока-пока!

 ХА-ХА-ТЫЙ ВЕК  

 О людях настоящего времени  

Танька достала. Только с работы пришел, — давай ныть со своим замком. Дверь у нее не закрывается. Ладно, тесть выручил. Если начинает бухтеть — надо слушать.

Он мужик забавный. То про рыбалку целый день бурчит, то про погоду, то про политику, на худой конец. Ему ж темы выбирать, что пальцы гнуть. Иногда придирается, конечно, из-за ерунды, но сейчас — польза, — даст побездельничать. Вот начал:

— Это ты, Толька, виноват. Кто тебя просил мне утуб показывать? Не видал ничего — хорошо жил.

А сам ухмылку прячет.

— Сан Иваныч, ты же сказал, что дома сидеть скучно. На дворе зима, выйти некуда. Я-то хотел, как лучше, — подыгрываю, но понимаю, что не отвертеться.

Компьютеру его, как на грех, обучил. Теперь старик целыми днями кнопки тычет и ролики смотрит. Сейчас начнет кряхтеть про печали. И смешно, и грустно за него. Точно.

— Не, так то, да, — тесть вздыхает, медленно протирая очки. — В телевизоре одно и то же с утра до вечера, а тут хоть это… разнообразие. Я тебе про говорливого-то рассказывал?

— Рассказывал. Что он тебе? Опять жить не дает?

Танюха в коридоре копошится и оттуда язвит:

— Па, ты ему про интеллигенцию расскажи. Замок починить не может, так пусть умные мысли слушает.

Хохотнула, язык показала.

Тесть нацепил очки на нос, хмыкнул.

— Сегодня все утро смотрел. Сидит в какой-то зале, толстый, как хомяк и говорит, говорит, говорит. Ну, чисто заведенный. Цирк, вообще. Наизусть, что ли выучил? Не знаю.

— Я не понял, он кто, ученый?

Тесть усмехнулся:

— Академик. По всему, видать, что писатель.

— Писатели дома сидят и бумагу портят. Чего он в компе-то делает? Байки травит?

— Не байки. Ладно бы. Я как включил, так до обеда просидел — без остановки шпарит. И связно, и складно. Как Славка Каштанов. Саратовский который. С тем покурить сядешь, заслушаешься. Каждый раз пачки беломора — как не бывало. Шельмец! Чтоб ему в мутные стекла гляделось. И так ловко всё — как шьет.

— А чего говорит-то?

Вечер долгий, поели, а главное, замок крутить не охота. Можно и байки послушать.

— То про Гоголя расскажет, то про Шолохова. Пушкина, опять же, любит. Потом еще кого-то. Я ж не упомню. Его пока слушаешь, вроде все здорово. Отвернулся — в голове как пол помыли — чисто.

— Так «стоп» нажал бы и все.

— Не. Интересно же. Но, зараза, расстроил он меня. Вот начал про интеллигентов и достал. У них, мол, раньше так заведено было, у культурных-то, чтобы и штаны в полоску, и при шляпе, и мату — ни гу-гу. То есть, ежели слова крепкого нигде не вставил, — считался потомственным интеллигентом. А сейчас, вроде как, времена не те. Теперь, сука, — все интеллигенты. Хоть матом-перематом, или Екатерину крой в колготки — все равно никто не посмеет тебя быдлом обозвать. Ну, это нормально? Да мы в свое время этим стилягам так портки крутили, что до визга. Интеллигенты!

— Пап, ты не ругайся, ты про пальчик расскажи, — смеется Танька.

— Что за пальчик?

Тесть хитро глянул на меня и усмехнулся.

— Да, вот. Треплется говорливый, что повадка такая была. Хочешь, чтоб тебя в уважаемые люди записали, — кофейку нальешь, кружку подденешь, мизинчик отставишь  и — ты уже интеллигент.

— А теперь что?

— Теперь не так. Хоть зенки выпучи, а не считается.

— Чёрт! — я захохотал. — Выходит еще недавно мог мизинец оттопырить и готово — серьезный человек с положением, а нынче — опоздал?

— Всё. Лафа кончилась, — тесть потер ладони о засаленные штаны. — Говорю же, — расстройство одно. Всё нынче не так. Другие времена.

— Злодей твой писатель. Гнать его надо с телевизора.

Танюха опять хихикает:

— Еще вчера в доме целых два интеллигента могло быть, а сегодня — шаром покати.

— Я те дам интеллигентов! — крякнул тесть. — Это еще что. У него, совесть шершавая не уперлась, представляешь, по любому поводу свое мнение. Все, говорит, создал Бог.

— Во новость!

— Да нет. Слушай. Бог все сотворил, но книжки придумали люди. Мол, господь человека слепил, чтоб тот ему романы писал.

— А сам, типа, почитывает?

— Вроде как.

— И нравится?

— Не сказал.

— А-а! Зажилил тему, писака.

— Да у него их куча, тем этих. Что у дерьма мух. Вот завел про «Войну и мир». А там этот… Пьер на дуэли. Я, грешным делом, так и не прочитал…

— Правильно. Зато теперь послушал.

— Послушал. Этот Пьер, — мне понравилось, — в душу помаленьку! — толстый как бык, давай стреляться с каким-то перцем. А в него самого, жиртреста, и целиться не надо. Просто пальни в ту сторону и не промахнешься.

— Да он вроде жив остался?

— Целехонек! А того, второго, прикинь, шлепнул.

— Повезло.

— В том-то и факт. Одноглазому тоже повезло. Бородино просрал, а Наполеона победил. У нас всеё так. Дуракам везет.

— Ладно, Сан Иваныч, не расстраивайся. Пьер выкрутился, Кутузов до Парижа французов гнал — все молодцы. А завтра я тебе найду какую-нибудь веселуху вместо этого словоплета. Посмеешься.

— Не надо мне. Пусть говорит. За всю жизнь умнее человека не слыхал. Надоедло про целину да кукурузу. Но этот же, потроха ему в коленку, представляешь, еще и весь… как это? Все прошлое столетие «ха-ха» веком обозвал. Вот это зря! Я, между прочим, там всю жизнь прожил. Мне этот век — как родня. И на. Всё «ха-ха». А я в те времена и родился, и учился, и женился, и вкалывал как вол. И отца на войне потерял. Да вообще, сколько народу-то полегло. И жрать — ни крошки. Куда все это теперь? Псу под хвост?

Танюха не словила тонкость момента и хохотнула в голос. Я промолчал. Тесть сразу нахмурился:

— Ты чё гогочешь-то, дочь? Вот помру, а в наследство от меня только «ха-ха» и достанется. Как тогда?

Старый еще разок крепко вытер ладони о треники, а Танька мигом посерьезнела:

— Ладно тебе. Помрет он. А замок кто починит? Пушкин ваш, что ли?

И грозно ткнула в меня пальцем.

Я отмахнулся:

— Сан Иваныч, может пивка? Тань!

— А?

— У нас пиво в холодильнике есть?

— Да ты замок починишь, или мене слесаря звать?

— Зови!

Тесть хлопнул тяжеленными ручищами по коленям и поднялся с дивана.

— Ладно, зять, не блажи. Тащи отвертку и молоток. Покажу, как мой ха-ха век ругать. Нехрен мизинцы таращить и Бородино просирать. Бездельники.

Татьяна усердно закивала головой.

— А пиво? — робко ухмыльнулся я.

42
{"b":"886611","o":1}