– Жаль, что твои родители, Царитов, вообще прошли тему размножения! – гаркнула она, ударив деревянной указкой по и без того шаткому столу. – Уткнулся в тетрадь и пиши!

Над словами биологички тоже засмеялись, особенно громко хохотал Рябов. Обиженно поджав губы, я схватил прозрачную ручку с синими чернилами и написал тему. А вот что писать дальше – я не знал. Рядом сидела отличница, которая уже вовсю строчила, и я попытался подглядеть под ее рукой, что она записывала.

– Мешаешь, – шикнула она. – Не дыши в мою сторону, цыганенок.

Я знал, что Рябов может быть злющим, но что миловидные отличницы тоже такие – даже не представлял. Нервно отодвинувшись и скрипнув стулом, я уткнулся в листочек. Биологичка въедливо смотрела на каждого из нас, впивалась хищным взглядом и пыталась поймать за списыванием. Мой телефон не ловил здесь интернет, и я даже попытаться списать не мог.

– Что, Царитов, – ехидно начала она, – опять пустой листочек сдашь? Позориться будешь перед всеми, да? Что ж тебя в школу для детей с умственной отсталостью не определили-то? Ничего ж не можешь, а нам мучайся…

Я почувствовал, как в носу предательски, очень обидно защипало, поэтому быстро вскочил и положил пустой листочек ей на стол.

– Ставьте два, – прошипел я, а потом выбежал из класса под ее грозные, громкие требования вернуться. Но сейчас в кабинет биологии я б не вернулся, даже если бы мне сказали об отчислении. После девятого все равно выгонят – какая разница?

Я не слышал и не видел этого, но мог поклясться, что ее ручка очень противно скрипела, когда она выводила жирную синюю двойку в журнал. Скатившись по стареньким, хлипким перилам, я очутился на первом этаже школы. Гулкие шаги раздавались по коридору, охранника на посту не было. Он закрывал дверь школы на ключ, чтобы ученики не выбегали на переменах. А сейчас он отлучился, и ключ торчал прямо в замочной скважине. Неслышно повернув его, я толкнул дверь плечом и вывалился на улицу. Уроки в мои планы больше не входили – хватило драки и двойки по биологии.

Нос и губы все еще саднило – они до сих пор вспоминали жесткие прикосновения Рябовских кулаков. Крови уже не было, и я не видел себя в зеркало, но, судя по ощущениям, в правом уголке губ будет синяк. Димон бил скорее чтоб испугать, а не избить до полусмерти. Но появляться перед Леркой побитым было стремно: она все-таки боксерша, еще засмеет.

«Скажу, что это боевые ранения, – решил я, выбегая из школьной калитки. – Она и не подумает смеяться, зная, что я защитил второклашку».

Врал я часто и первоклассно. Главным кредо стало не забыть, что и кому я солгал. Учителям я вещал одно, подделывая записки бабкиным почерком; семье – совсем другое, ловко иголочкой стирая двойки из дневника или просто выдирая из него страницы. Даже друзьям привирал, желая выглядеть лучше. А настоящего себя я уже и не помнил, оставив его далеко в детстве. Где-то возле отца, милых прогулок с бабуленцией и беспроблемного первого класса.

Я решился пройтись по району. В кармане нашарил помятые сто рублей, видать, сунутые с утра бабуленцией, и направился в магазин. В нашем подвале жили бродячие коты, а кошка недавно окотилась. Маленькие, пищащие комочки все время хотели есть и жили в подвале, в коробке. Там было тепло, и я принес туда старый плед, стянув у деда. Тот в пьяном угаре и не заметил.

Вискас стоил дорого – по акции двадцать рублей за пачку. Выбирая между большим сникерсом и кормом для котят, я взял второе и две маленькие жвачки «Love is…». Лере и себе. Четыре пачки корма утонули в больших карманах пуховика, жвачка отправилась во внутренний кармашек, а я пошел к подвальчику – покормить кошку и несчастных маленьких котят.

– Пищащие комочки, – пробормотал я себе под нос, слыша, как они в темноте барахтаются и попискивают. Раздавались и взрослые мяуканья, куда внушительнее и громче. Мать их почти не оставляла, выкармливала и вылизывала. Она была хорошей матерью, в отличие от моей.

В подвале не было света, поэтому я включил фонарик на телефоне. Он осветил коробку, кошку и котят. Синий плед под ними стал почти серым от грязи, старые остатки корма неприятно пахли, да и сами животные выглядели не лучшим образом. У кого-то начинался лишай, а у кого-то заплыли всякой гадостью глазки. Но денег на ветеринарку не было – на корм-то еле наскреб, – поэтому рукавом свитера я вытер котятам недавно открывшиеся глазки, а вот что делать с лишаем – не знал. Поэтому решил наблюдать.

Первой на дешевый вискас накинулась кошка, оттеснив котят. Тем я вывалил мягкое, вонючее желе на небольшую грязную крышечку, и они обступили ее впятером, громко попискивая. Пока кошка уплетала свою порцию, малыши учились есть самостоятельно. Я знал, что кошек кормить нельзя такой отравой, но иначе они б вообще с голоду померли. Взрослая кошка потерлась об мои ноги, оставляя бело-серую шерсть на брюках. Я неловко ее погладил по спине, и она замурчала.

Котята доели свою порцию. Что с ними было делать? Забрать к себе даже одного было нельзя, а уж пятерых – и подавно. Я сфотографировал их еще в прошлый раз, чтобы выставить на доску объявлений, но то ли фотографии были плохого качества, то ли котята не симпатичные, но мне так никто ни разу и не позвонил. Я расстроенно потрепал лишайного по шерстке, а потом вытер руки об куртку.

– Завтра приду, – пообещал я и снова погладил кошку по спинке. Она завалилась в коробку к котятам, и те сразу облепили теплое материнское тельце.

В подвале было сыро, воняло канализацией. Мне казалось, что и от меня попахивало, когда я снова выбрался на свежий воздух. Телефон молчал. Я проверил, у него еще не села батарейка. Но звонка от бабуленции до сих пор не было, значит, из школы ей еще не звонили. И пока можно было дышать свободно, без ее нравоучений, я потопал вверх по чертановскому проулку. До окончания Леркиной тренировки времени было еще завались.

Я обошел практически весь район. Свежий воздух, я надеялся, выветрил запах канализации и подвала из моей куртки. Район и при дневном свете мало отличался приветливостью. С приходом октября деревья окончательно скинули пожелтевшие листья, погода становилась все мрачнее и мрачнее. Серые дома оттеняли свинцовое небо. Все вокруг было мрачным, и оттого в этой мрачности будто отражалась и моя жизнь.

Машины развозили по дороге грязь после прошедшего ночью дождя. Грязь смешивалась с лужами, превращаясь в кашу, куда я без устали наступал. В кроссовках давно хлюпало. Обувь просила каши уже месяца три, но на новую денег не было, поэтому носки были вечно грязные и мокрые. Такие, что в гостях разуваться было стыдно. Но в гости меня никто не звал: изредка Валюха, но теперь я в его семье персона нон-грата. Точно больше не пригласят.

Я пнул сметенные дворником листья, и тот заматерился мне вслед. Таких отборных ругательств даже я не знал.

«Вот шпана малолетняя!» – орал он мне вслед, но я не обращал внимания. Листья разлетелись в разные стороны, некоторые даже причудливо покружились, перед тем как упасть. «Красота», – решил я, а потом свернул в очередной проулок, боясь упасть замертво от убийственного взгляда дворника.

Леркин спортзал, где она занималась, находился на окраине района, ближе к Битцевскому парку. Он был дешевый, но там работал хороший, по ее словам, тренер. Валерон ездила на городские соревнования, в этом году собиралась отбираться на уровень страны. Один раз я видел, как она билась на ринге: и это было поистине красиво. Мне даже показалось, что именно такие, как она, должны быть на обложке спортивных журналов – настоящие, искренние, с растрепанными кудрявыми волосами и капой во рту.

За ее движениями на ринге я не успевал следить. А Валюха как-то сказал, что сестрицу откровенно побаивался. Живя с ней под одной крышей, я б, наверное, тоже забоялся – и ее красоты, и силы удара.

Вывеска у спортзала была старая, из баннерной ткани. Часть букв уже стерлась, и отчетливо видимой оставалась только надпись «зал бокса» огромными красными буквами. Помещение было цокольным, и лестница вела в подвал. Я остановился возле нее, переминаясь с ноги на ногу. Погодка не радовала: ветер забирался даже под свитер, и кожа покрывалась мурашками от холода. Внутри все дрожало. Я крепче сжал зубы, чтоб они позорно не клацали.