– Что?.. Что случилось? – растерялся Дима, вглядываясь ей в глаза. – Что?.. Почему ты плачешь?

Девушка нелепо засмеялась, прикрыв рукой рот, а потом снова крепко обняла парня за шею, ничего ему не ответив.

Заиграла другая песня. Теперь пела Жанна Агузарова про чудесную страну.

– Когда я с тобой, – нарушила давящее молчание Рыжая, – я будто в той стране, про которую она поёт, – она показала бровями на магнитофон. – Такая страшная она, правда? А голос красивый, да?

– Угу, – быстро и многократно кивая, промычал Пономарёв.

– Была бы я мужиком, даже не посмотрела бы на неё! – усмехнувшись, продолжила Раиса. – Как представлю, что целоваться с ней… Бхэ-е… – произнесла она, сморщившись от отвращения, а потом утёрла лицо руками. – Кстати! Вот та песня, – уже совсем прогнав со своего лица грусть, затараторила она, – которая перед «Золотым городом» была, ва-а-ще классная! Про старика Козлодоева, бывшего бабника. Прикольная такая! – хохотнула Рая. – Послушай потом. Тебе понравится.

– О-о-о! Братан! Здорово! – обрадовался Гамак входившему в хорошо обставленную для молодёжного тусовочного подвала комнату Пономарёву. – Мы тебя вообще потеряли. Уже все телефоны оборвали! Все больницы, все морги обзвонили. Ты где был-то, ващ-ще-е?

Говорил он эмоционально и напористо, на одном вдохе, и растягивая уже на последнем глотке воздуха слово «вообще», вытянулся вперёд и выпучил глаза. На его шее надулись вены, а когда он закончил вопрос, довольный сказанным, глубоко вдохнул и со странной саркастической улыбкой протянул вошедшему руку.

Пономарёв, глядя на Гамакова, молча пожал её, скромно и даже немного виновато улыбаясь.

Друзья Витю Гамакова почти всегда называли Гамаком. Он был щупленьким пареньком лет шестнадцати. Гамак знал, конечно, где всё это время был его однокурсник по путяге Димка Пономарь, так как виделся с ним в училище и на прошлой неделе, и даже сегодня – в понедельник. Но он был весельчаком, любил пошутить и посмеяться. И поэтому специально, чтобы подтрунить над приятелем перед пацанами, говорил и про больницы, и про морги, и задавал провокационные вопросы, ещё и в стиле Джима Керри, на которые сам-то уже знал ответы.

Дима пропадал только для пацанов из тусовки. А на учёбу, хочешь ты или не хочешь – иди. К тому же, зная натуру Гамакова и тем более уже видевшись с ним сегодня на занятиях, понимал, что тот шутит, поэтому и не спешил отвечать на его провокации, загадочно улыбаясь.

– Правда, давно тебя не было, – сказал крепкий темноволосый Костя Улукбеков, протягивая Пономарёву руку. – Где пропадал?

– Да у меня же тётка родила, – здороваясь с Улукбеком, а после и с остальными находившимися в подвале пацанами, отвечал Дмитрий. – Ездили с «родаками», помочь там. То-сё, короче!

– Ага! Давай «лечи» кого-нибудь другого! – встрял Гамаков, пытаясь сделать лицо серьёзным. – Тётка у него родила! Не надо тут нам петь военных песен!..

– И чего, целую неделю там, что ли, были? – ничего не поняв из пономарёвского объяснения, вопросительно сдвинул брови и сморщил лоб Костя Улукбеков.

Почти все присутствующие не особенно заинтересовались приходом Пономарёва. Мало ли, бывает, когда кто-то из тусовки пропадает на несколько дней. Как сидели, общались, играли в карты или ещё чем-либо занимались, так и продолжили этим заниматься после рукопожатия с пришедшим.

Дима наконец-то закончил со всеми здороваться и, плюхнувшись на старенький, прикрытый жёлтым пледом и сильно скрипучий диван, закинул ногу на ногу и руки за голову.

– Блин! Ты чё, как слон-то? – спокойно, но с ехидной улыбочкой поинтересовался смуглый Серёга Кислый, сидящий на том же диване, куда «приземлился» Пономарёв.

Сергей Кислицын, или Кислый, – невысокий парнишка со смуглой кожей и тёмными короткими волосами. Он не выделялся из общей тусовки, хоть и был немного старше других. Кислый в прошлом году окончил школу и уже болтался целый год без дела, иногда перебиваясь случайными заработками. Родители не настаивали на том, чтобы он устраивался на работу. Он сам проявлял инициативу, если подворачивался случай подзаработать. Осенью Сергею исполнится восемнадцать, и он собирался идти служить в армию. Кислицын был крепким и мускулистым. Подтягивался больше двадцати раз. Занимался борьбой в КВСК3.

– Да нет, конечно! – виновато улыбаясь, извинившись перед Кислым глазами и глубоко вздохнув после этого, ответил Пономарь Улукбекову. – Только первого помогать ездили. Потом я дома был. Ну и… – он, задумавшись, как же лучше выразиться, сделал небольшую паузу, а потом пояснил: – Там… то-сё…

– Фига се ты оратор! – удивлённо заулыбался Слава Антонов и, сильно размахнувшись, шлёпнул карту на «игральный стол», коим служил соседний диван. – Вот так тебе, фраерок! – воскликнул он, побив карту соперника и снова обратив взор на Диму, продолжил, радостно хлопая глазами: – Пипец, ты загнул! Ничё не понятно, но очень интересно.

– Да кого вы слушаете? – снова вклинился Гамаков. – Водку он там пьянствовал, да с «машками» зажигал!

– О-о-о! С «машками» – это по-нашенскому! – одобрил Антонов, и после его слов все вокруг загалдели. – Давай поясни-ка нам, за чё Гамак базарит. Чё там за «машки» такие? Красивые?

Слава Антонов, для друзей Славян или Антон, о котором уже говорилось выше, – симпатичный паренёк с русыми волосами. Весёлый и компанейский человечек. Свой в доску. Вёл себя немного приблатнённо. Нахватался «верхушек» и думает, что познал блатную жизнь. Правда, этот сленг и умение пользоваться им частенько выручали его в разговоре с недругами. В своей речи он всегда использовал словечки из тюремного жаргона. В школе тоже вёл себя по принципу – «урка с законом не в ладах». Поэтому учился плохо, но на второй год, правда, как ни странно, ни разу не оставался. Как-то умудрялся убеждать учителей, что всё-таки годен к переводу в следующий класс, и его переводили. Но оставлять в школе для обучения в старших классах – переводить в девятый, с такими-то наклонностями учителя Антонова не хотели. Пророчили, что по нему тюрьма плачет. И он ушёл оканчивать старшие классы в ПТУ № 93 на тракториста в Новое Село, что на границе Жуковского и Раменского. Всё-таки понимал, что хоть какая-нибудь корочка, но всё же нужна: не школьный аттестат, так хоть пэтэушный диплом. Сейчас уже успешно оканчивал второй курс.

В этой большой прямоугольной комнате была уютная обстановка. Пол был гораздо выше, чем во всём подвале. На входе нужно было подняться на две ступеньки: с земляного покрытия на ступеньку портала4, затем – на деревянный настил пола. Вдоль стен стояли диванчики, топчаны, стулья. Всё, естественно, не новое, укрытое старыми, местами даже рваными и дырявыми покрывалами и гобеленами. В дальнем от входа торце комнаты стоял стол. На нём – двухкассетный магнитофон с лампочками в динамиках, старый сломанный бобинник с колонками, приставленные к стенке кассеты в подкассетниках в несколько стопок и с десяток их ещё валялось на столе без футляров. Когда хотелось погромче, бобинник использовали в виде усилителя. Но это было довольно редко, чтобы не напрягать соседей сверху – с первого этажа. Магнитофон играл лёгкую танцевальную музыку группы «Мираж» о том, как «их» связала музыка и стала «их» тайной.

В центре комнаты стояло несколько сдвинутых друг к другу деревянных ящиков, накрытых плотной бумагой, обклеенной скотчем, и служивших столом. Вдоль диванов в виде маленьких столиков также было разбросано несколько табуреток. Почти на всех этих «столах» и «столиках» стояли жестяные банки с окурками. На стенах висели постеры и плакаты с «качками» и популярными артистами кино. У входа стояло несколько гирь и гантелей, а также старая тумбочка, за которой был спрятан уборочный инвентарь: тазик, веник, швабра и совок.