3 мая 1775 г. приходилось на среду, базарный день в Париже. Цена на хлеб в очередной раз повысилась с 13,5 до 14 су за 4 фунта. Ночью в город вошли толпы крестьян, к ним присоединилась парижская беднота: грузчики, поденщики, чернорабочие, водоносы, подмастерья{129}. Хотя о возможности беспорядков писали даже в газетах, подготовились к ним плохо. Хорошо охранялся лишь крытый хлебный рынок. Другие рынки, склады, мельницы и, главное, булочные оставались без охраны. Кое-кто из булочников успел спрятать хлеб, один хитроумный торговец вывесил даже объявление: «Лавка сдается внаем». Но большинство не избежало грабежа и погрома. Двери запертых лавок взламывали, найденный хлеб раздавали. У булочника Лароша с улицы л’Арбрсек хлеб унесли, не заплатив, у вдовы Сюир взяли 200 хлебов, заплатив лишь за малую часть — из расчета 8 су за 4 фунта. В предместьях Сен-Мартен и Сен-Лоран, где действовал в основном местный ремесленный люд, проводили таксацию исходя из цены, установленной в Версале, булочные громили на Монмартре и в Сент-Антуанском предместье. Контроль над городом в значительной степени был потерян. Самого Тюрго прямо напротив его резиденции встретила вопящая толпа, к нему тянулись руки, сжимавшие заплесневелые куски хлеба….
Лишь во второй половине дня генеральному контролеру удалось активизировать действия полиции и войск. Конные мушкетеры принялись разгонять толпу. Человек сорок были арестованы. Тюрго добился от короля немедленной отставки генерал-лейтенанта парижской полиции Ленуара, заменив его своим человеком. Этим оправданным и необходимым актом Тюрго окончательно испортил отношения с морским министром Сартином, который на протяжении многих лет руководил парижской полицией, создал невероятную по тем временам агентурную сеть, у него были агенты даже в Индии и Америке, и продолжал считать парижскую полицию своей вотчиной. Ленуар был его ставленником и пользовался его покровительством{130}.
На следующий день бунт в Париже не возобновился. Аресты продолжались. У булочных стояли часовые, войска были расставлены по рынкам и на площадях, отряды мушкетеров и конной гвардии день и ночь разъезжали по всем кварталам. Атмосфера оставалась напряженной. В тюрьму один за другим поступали простолюдины за оскорбление патрулей. Со стен приходилось соскабливать афиши с угрозами и проклятиями в адрес правительства и короля. «Людовик XVI будет помазан на царство И июня и казнен 12-го», — возвещала одна. «Если цена на хлеб не понизится, мы уничтожим короля и всю кровь Бурбонов», — предупреждала другая. Говорили, что к самим дверям королевского кабинета в Версале была прибита листовка: «Если цена на хлеб не понизится и министерство не будет сменено, мы подожжем дворец со всех четырех сторон»{131}.
Мирные обыватели, преданные королю всей душой, были в отчаянии от этих беспорядков. Люди набожные умоляли господа простереть свою всемогущую руку, охраняющую государство от гибели. «Если я не ошибаюсь, подобные возмущения всегда предшествовали революциям», — писал в те дни экономист Мирабо, дядя будущего трибуна.
Не остался пассивным созерцателем событий Парижский парламент. Хотя король по настоянию Тюрго предпринял энергичные шаги с целью нейтрализовать парламент, 4 мая магистраты приняли постановление о проведении расследования. Обладая не только судебными, но и полицейскими функциями, формально парламент имел на это право. Правда, именно его расследование и было нежелательно. Поэтому накануне поздно вечером был принят королевский ордонанс о создании чрезвычайной судебной инстанции.
Помимо постановления о проведении расследования, магистраты приняли специальное обращение к королю, умоляя его понизить цены на зерно и хлеб до ставки, соответствующей нуждам народа. Обращение не предназначалось для разглашения, но каким-то образом попало в типографию, было отпечатано, и несколько афиш с этим текстом были расклеены по городу. Благодаря «технической» ошибке парламент публично высказал свое сочувствие бунтовщикам.
Когда пришло известие о создании специального превотального суда, парламент отклонил это решение. Тюрго пришлось срочно принимать меры и против нового противника. Распространение парламентской афиши было остановлено, набор рассыпай, уже наклеенные афиши заклеены ордонансом короля. 5 мая было проведено королевское заседание парламента. Людовик XVI заставил парламент зарегистрировать декларацию о создании превотального суда для рассмотрения дел о «мучной войне».
В конечном счете Тюрго вышел победителем. К середине мая беспорядки прекратились и в провинции. Двое из бунтовщиков в назидание остальным были повешены на Гревской площади: 28-летний парикмахер Депорт и 16-летний подмастерье-газовщик Л’Эгийе.
Можно было возвращаться к политике реформ. Основной политический капитал Тюрго — доверие короля — в результате бунтов простонародья почти не пострадал. Лишь слабые сомнения стали закрадываться в мнительную душу молодого монарха. Гораздо значительнее упал авторитет министра в обществе. Свобода торговли вызвала голод, породила бунты — так думали многие. Буржуа, бедняки и даже придворные пели куплеты о генеральном контролере{132}. Восхищение его нравственными достоинствами заметно поубавилось.
Торжества коронации ненадолго восстановили благодушные настроения. Людовика и Марию Антуанетту бурно приветствовали жители Реймса, города, где традиционно проводилась коронация французских королей. Энтузиазм подданных передался королевской чете. Даже Мария Антуанетта преисполнилась желания трудиться ради счастья народа. Но желание было мимолетным. Что значит трудиться ради счастья народа, 19-летняя королева и представить толком не могла. Ее разумение не простиралось далее развлечений и интриг.
Предстояло заменить престарелого, глуховатого министра королевского двора. Тюрго добивался назначения на этот пост друга энциклопедистов, просвещенного и либерального Мальзерба. Мария Антуанетта с чужой подсказки находила, что для нее более выгодно иметь на этом посту Сартина. Тюрго, на этот раз пользуясь поддержкой Морена, хранителя печати Миромениля и министра иностранных дел Верженна, убедил короля в правильности своего выбора. Еще одна победа Тюрго обернулась затем поражением. Теперь ему предстояло постоянно преодолевать враждебность королевы, которая тем временем все более сближалась с Морепа, ревниво относившимся к влиянию Тюрго на молодого монарха.
Летом 1775 г. генеральный контролер создает государственное управление почтово-пассажирских перевозок. Внутренние сообщения во Франции убыстрились и стали гораздо более удобными. Тогда же Тюрго присоединяет к генеральному контролю сюринтендантство почт, этой мерой он надеялся добиться прекращения перлюстрации писем. Наивная надежда! Сам король любил заглядывать в чужие письма. Честный Тюрго в очередной раз поступил в соответствии со своими убеждениями, игнорируя политическую конъюнктуру. Мимоходом он вновь задел Марию Антуанетту, которая желала передать пост сюринтенданта своему фавориту.
…Постоянная текучка, масса мелких неотложных дел. Крупные реформы откладываются, хотя о подготовке их постоянно говорят, а их противники заранее выступают с возражениями.
О необходимости создания представительных форм в виде муниципальных собраний Тюрго не решается и заговаривать с королем. Он сосредоточивает все свои силы на подготовке экономических реформ. Кто будет проводить эти реформы, он не задумывался, возможно, потому что был слишком монархистом. Слишком верил во всемогущество короля. Администратор, экономист, философ, но неполитик, Тюрго не обладал качествами лидера и главным из них — тем неисповедимым магнетизмом, который притягивает людей и позволяет вести их за собой через победы и поражения. Вся политическая стратегия генерального контролера прямодушна до наивности. Разумно — значит правильно, а неправильная жизнь все более выталкивала, изолировала, обессиливала его.
Мальзерб не стал для него опорой: умный, тонкий, но слабый, он избегал конфронтаций и только ждал удобного случая, чтобы уйти с поста министра. Осенью 1775 г. военным министром по рекомендации Тюрго стал граф де Сен-Жермен. И вновь ошибка. Неврастеничный честный вояка слишком долго пребывал не у дел, впрочем, и в свои лучшие годы он вряд ли подходил на роль министра-реформатора. Отношения же его с Тюрго очень быстро сложились наихудшим образом.
