Я успокоилась. Ни у одной мутации не было шанса изменить твердую поступь эволюции к сохранению того, что есть, пока такие семейства блюли устои. Проводила гостью.
– Мам, что это было? – шепотом спросила Арина, подслушавшая часть нашего разговора в гостиной из коридора.
– Человеческая природа во всей красе и мощи. Ты ее собралась менять? Пропагандой? Генетическими экспериментами? Дохлый номер. А сын преуспеет обязательно. Он владеет современным дискурсом, он использует все ваши заморочки для своего обогащения…
– Слушай, она просто отсталая дремучая тетка, – засмеялась моя неразумная дочь. – Ее муж неудачник, срывающий на ней зло. А сын ботан, который вертится под ногами у креативных ребят и называет это своими проектами.
– О, вы все такие проницательные или ты одна? – Я просто обязана была ответить на ее смех хохотом, но у меня не получилась даже усмешка. – Она доктор биологических наук, профессор. Муж – генеральный директор крупной фирмы. Сын – экономист-международник. И есть в России тьма-тьмущая женщин, которые даже не поймут, с чего это вы тут в Москве о них беспокоитесь, и мужчин, которым невдомек, с чего вы на них взъелись. Но это было бы еще неплохо. Скорее всего, они о вашем существовании даже не догадываются. Ладно, девочки, развлекайтесь, сколько влезет. Жизнь все расставит по местам, как обычно.
– Мы с тобой никогда не придем к взаимопониманию, – пылко заверила меня Арина. – Две планеты на разных орбитах. Мне неприятно. Я думала, мы будем единомышленницами.
– По-моему, мама с дочкой могут любить и дружить и в разных галактиках, – закруглилась я.
Всегда твердила про любовь и дружбу. Бывало, хотелось рыдать от отчаяния, потому что она не в состоянии была меня понять. Бывало, непреодолимо тянуло втолковать ей, что она абсолютная дура и угробит свою молодость без надежды на спасение. Останавливало меня то, что гадостей про себя девочка наслушается от чужих людей. Вступать в этот хор, голосящий в основном из зависти и боязни конкуренции, матери было противно. Так я и балансировала годами между потребностью высказать то, в чем жизнь меня убедила, и боязнью снизить самооценку дочери.
В итоге заявила:
– Можешь обижаться, можешь не обижаться. Надеюсь, ты настолько умна, что предпочтешь второе. Я должна, я обязана говорить тебе о тебе все, как есть. Ведь только мне ты потом скажешь: «Мама, почему ты меня не предупредила? Я не хотела слушать, я не верила, но ты не имела права молчать, если знала, что у меня могут быть неприятности». Не обессудь, доченька, мне придется гладить тебя против шерсти хотя бы время от времени.
– Ты только этим и занимаешься вообще-то, – буркнула Арина.
– Да я высказываю вслух меньше четверти того, что приходит в голову. Потому что взрослее, опытнее и мудрее тебя.
– И от скромности не умрешь.
– Сама не умру и тебе не позволю, – засмеялась я. Иногда дочь присоединялась. Но с годами стала все чаще ограничиваться улыбкой, а то и вымученной ухмылкой. Чтобы рассмешить взрослого человека, нужен талант, а не просто бытовое чувство юмора. Это я поняла быстро.
Надо же, оказывается, если сосредоточиться, можно дословно воспроизвести разговоры с Ариной. С приятельницей, которая давно живет в Черногории, с которой мы уже и не переписываемся. Сколько же слов было произнесено за жизнь. И большая часть – напрасно. Я говорила одно, дочь слышала другое. Более того, мои поступки она тоже трактовала по-своему. Интересно, а с ровесницами и ровесниками мы тоже существовали в параллельных мирах?
Как же меня задело то, что в глазах собственного ребенка, самого близкого мне человека, я не такая, какой мне хочется быть! А ведь так часто приходилось себя контролировать, ломать, чтобы быть хорошей матерью. Досадно. Получается, могла бы и не маяться? Все равно оказалась бы во всем не права и много в чем виновата? Если честно, мне очень неприятно кудахтать по поводу разного восприятия прожитых бок о бок с Ариной лет. Все сильнее тянет написать правду: она лжет. Просто врет без зазрения совести. И картина мира у нее, попросту говоря, такая, какая ей выгодна.
Когда я окончательно усвоила, что дома ей хорошо, что уходить она не собирается, я это приняла. Не сразу. Хотелось остаться одной. Мне нужен был водораздел, чтобы прочувствовать, что я вырастила дочь. Я. Сама. Вырастила. Все по-настоящему – она может обойтись без меня. Какой-то второй подростковый период намечался – я жаждала самостоятельности, рвалась делать все, что взбредет в шальную башку, и ни перед кем не отчитываться. Да, еще с собственным замужеством кое-какие иллюзии донимали. Но время шло. Постепенно я смирилась. Затем обосновала сложившийся порядок вещей. И наконец, стала готова яростно его защищать как единственно верный. Нет, серьезно, почему человек должен куда-то перебираться из трехкомнатной квартиры в отличном районе, тратить деньги на заведомо худшее жилье? Почему он должен жить один, а не с мамой, с которой дружит? Зачем лишаться спонтанности бытия, когда можно взять и позвать друг друга на бульвар или в кино на последний сеанс? Двадцать первый век на дворе, кому как лучше, тот так и живет. Нам лучше вместе. А порознь не только хуже, но и глупее…
И тут произошло то, о чем Арина теперь сочиняет небылицы. Она, видите ли, резко захотела стирать белье по своему расписанию. Выбирать еду из той, что утром была приготовлена для толпы голодных клерков навынос и долежала до вечера. И главное, дать маме шанс устроить личную жизнь. Эта самая мама умоляла ее не пороть горячку и обсудить изменившуюся реальность трезво. «Что случилось? Ты же нормальная, объясни», – заклинала я. Дочь так и не призналась в своем романе. Я случайно услышала ее треп с подругой по телефону.
Мужчина предложил арендовать квартиру и начать жить вместе. Оплата аренды, еды и развлечений пополам. Ну, при мне действительно не стоило озвучивать такие условия совместного проживания. Я не ханжа, мальчики в качестве финансовых и бытовых партнеров часто оказываются надежнее девочек. И, если двое приехали с медными деньгами из тьмутаракани, этот вариант смущать не должен. Вопрос один: при чем тут секс? Ради него весь сыр-бор с равноправием нищебродов затевается? Уважающая себя и партнера женщина так низко опуститься не может. И вообще, зачем эта колхозная радость тридцатилетней москвичке? Поздновато экспериментировать. Все получилось так, как я зловеще предрекала. Неудивительно, что дочь предпочла скрыть от меня неполноценные отношения. Я решила излишней осведомленностью не бравировать. Дала ей шанс искупаться в унижении без свидетелей.
Арина переехала, когда я была на работе. Сказала по телефону: «Мамочка, ты желаешь мне счастья? Отпусти. Когда-то ведь надо». Я не стала уточнять, когда именно ее насильно удерживала. Принялась внушать себе, что жить одной упоительно, просто выворачивая наизнанку аргументы, которыми недавно убеждала себя в обратном. В конце концов, в нынешние времена главный ужас одиночек – не с кем словом перекинуться – не актуален. Как я ошиблась. Самым неуютным было открытие, что стоит вам с человеком перестать делить одно пространство, как все его и ваши попытки связаться начинают относиться к разряду «не вовремя». Вот на полчаса, на десять минут позже или раньше оживил бы он твой смартфон, и вы обязательно наговорились бы вдоволь, а то и встретились, чтобы прогуляться или перекусить. А так есть всего минута, чтобы набрать эсэмэску: «Извини, занята, позже». Когда освободишься и сообщишь об этом, получишь уже от другой стороны: «Извини»…
И еще поразило. Когда ты одна в доме, у тебя молниеносно возникают железобетонные привычки. Живя с дочерью, я легко исполняла вариации на тему. К примеру, могла приготовить ужин и вдруг решить, что обойдусь стаканом минералки с лимонным соком. Или предложить изменить маршрут прогулки по капризу. Оставшись без живой души рядом, я почему-то начала свято блюсти собственный распорядок. Не съесть то, что приготовила себе? Немыслимо. Свернуть в заинтересовавший сию минуту переулок? Зачем? Посмотреть комедию вместо мелодрамы? Да ну, еще настраиваться на другой лад, завтра посмеюсь. А я была уверена, что на свободе поведу себя иначе.