Котда Выдриган был убежден, что поиск бесцелен, он не только возражал, но и отстаивал свою точку зрения. Об этих стычках дивизионные разведчики, разумеется, не знали, но умом и сердцем они хорошо чувствовали и понимали, что Батя из тех, которые разведчиками не разбрасываются. И уж если есть приказ на поиск, на взятие «языка», на операцию, они были готовы сделать невозможное.

Захар Петрович говорил:

— У меня каждый разведчик, каждый воин на учете и на вес золота. Нет моря без воды, войны без крови. Но я должен малой кровью добиться наибольшего военного успеха.

Есть люди, которые всегда не прочь приложиться к чаше успеха, но меньше всего любят чашу ответственности. Таких Выдриган никогда не уважал. Тем более на войне.

Захар Петрович считал постыдным уходить от ответственности. Он не боялся целиком взять ее на себя и в трудно складывающемся бою, и в неожиданно возникшей сложной ситуации, и в большом, и в малом.

«Перед лицом военной дисциплины комдив и боец должны быть равны. Для обоих приказ начальника — высший закон. Именно поэтому я ярый противник действий, которые ничего, кроме бессмысленных потерь, не дадут».

На этой почве (и не только на этой) у Захара Петровича подчас не обходилось без столкновений с представителями корпуса, армии. Иные из старших офицеров считали его строптивым. Он ходил в «трудных комдивах».

Но уж если Выдриган был твердо убежден в правоте, он не боялся защищать свою точку зрения, даже если в горячке дел, в кипении страстей это могло грозить ему неприятностями.

Захар Петрович не любил рассказывать историю одного такого особенно острого столкновения. Она легла ему на душу тяжелым воспоминанием.

…Дело происходило в разгар войны.

Дивизию Выдригана забрали из армии, в составе которой она сформировалась, долго действовала, передав другой армии для усиления. Оба — и новый командарм, и старый комдив — знали, что это мера временная. И еще Выдриган знал крутой нрав нового командарма. Он слыл генералом «во что бы то ни стало». Свои недостатки усиленно возмещал нажимом, крепким словом и девизом «любой ценой».

Боевые достижения на участках, порученных командарму, уже не раз выглядели далеко не блестяще. И он понимал, сколь многое теперь зависит от хода новой наступательной операции. Она складывалась тяжело, но с успехом.

Дивизия Выдригана, действуя на направлении основного удара, явила большую силу наступательного духа. Она прорвала многослойную вражескую оборону и вышла на указанный рубеж.

После многочасового боя была крайняя необходимость дать время не столько для передышки, сколько на подготовку боевых порядков дивизии.

Командарм приказал Выдригану наступать дальше и взять укрепленный фашистами населенный пункт, расположенный в стороне от шоссе.

Не только полковник, но и отдавший ему приказ генерал знали, что для выполнения этой задачи сил дивизии явно недостаточно, тем более после такого сражения. Но сколько раз осуществлялось казавшееся неосуществимым?

Захар Петрович подумал: может быть, наступление на опорный пункт сегодня, с ходу, будет стоить меньше крови, чем ее потребуется завтра.

В голосе командарма звучал металл:

— Взять к исходу дня!

Комдив предпринял атаку. Он докладывал командарму о больших потерях, которые несет. Новая атака тоже не дала услеха.

Выдриган переговорил со всеми командирами полков.

— Мда, — тяжело произнес он, прикинув, сколько осталось штыков.

И в этот момент раздался телефонный звонок. У аппарата Двадцатый. В своих мыслях командарм присоединил этот населенный пункт к тем, о взятии которых сообщит в сегодняшней сводке. И он предлагал Выдригану собрать офицеров дивизии, штабных специалистов, всех подчистую, сформировать боевые подразделения и бросить в бой.

Лицо Выдригана стало белее полотна. На лбу выступили мелкие капельки пота. Его военная душа противилась такому решению.

Какой ценой нужно добыть сейчас частный результат, не имеющий решающего значения? Есть ли необходимость для его достижения растрепать дивизию, оставить без управления, без офицеров и специалистов? Потерять их нетрудно, а подготовить, выучить?..

Выдриган молчал. Но понял ли командарм, что означает это молчание?

Нить еще не высказанных мыслей Выдригана тянулась дальше: ему что, дивизию заберут на капитальный ремонт. Для командарма эта дивизия пасынок…

Хрипловатый голос сердито переспросил:

— Ясно?

— Товарищ Двадцатый, я прошу этого не делать.

Захар Петрович возражал. Стараясь быть как можно спокойнее, он просил дать ему одну ночь. Он возьмет населенный пункт, сохранив силы, управление дивизии.

— Мне твои рассуждения… Ты понимаешь, что такое приказ?

— Именно потому, что знаю, прошу…

— Я требую… — Казалось, вот-вот гнев командующего растопит сам металл, из которого сделан аппарат.

Захар Петрович, бледный, смежив веки за стеклами очков, изо всех сил сдерживаясь, отвечал короткими односложными фразами:

— Слушаю… Так, слушаю… Но я прошу учесть…

Двадцатый бросил трубку.

Тотчас последовало распоряжение: полковнику Выдригану немедленно явиться к командующему.

Он ехал на КП разгоряченный недавним боем, взволнованный острым столкновением, но внутренне спокойный и собранный.

В жизни — что в море. Корабль жизни Выдригана знал славу и удары, победы и поражения. Случались даже кораблекрушения. И сейчас ему было над чем призадуматься.

Когда-то друзья шутили, что у него в сердце самая строгая парткомиссия. Он из тех людей, которым самый беспощадный судья — собственная совесть. И теперь она задавала Захару Петровичу суровые вопросы: ты не ошибся? Был тверд, а не просто упрям? Ведь упрямство и принципиальность — это ночь и день.

Ты любишь людей дивизии больше, чем свою должность комдива. Но ты уверен, что действовал, исходя из больших целей, а не только из интересов дивизии? Уверен, что прав ты, а не он? То, что командующий снова принял за силу, на поверку оказывается его слабостью. И то, что он не любит слушать правду, — тоже одна из его бед…

Глаза генерала, перед которым ты сейчас предстанешь, будут строгими. Ты не боишься? Не позволяешь страху давать тебе советы и руководства? Но совести ты можешь посмотреть в глаза?..

«Виллис» комдива пробирался на КП. За всю дорогу Захар Петрович не проронил ни слова.

Стычка с командармом занимала все его мысли. Только комдив думал не о том, как все это отразится на его судьбе (о ней давно все передумано — незаурядная, но скучная, да больно уж сложная). И не о том, что ждет его лично.

Нет! Другое волновало Захара Петровича.

Между тем, пока офицеры штабдива, для которых происшедшее не было тайной, усталые, взбудораженные и обеспокоенные, судили, что будет с Батей, и в их разговоре то и дело звучало «отстранение от должности», командарму доложили: полковник Выдриган прибыл.

Захар Петрович не удивился, застав у командарма члена Военного совета, прокурора армии. И обвинения, которые обрушились на Выдригана, не были для него потрясением. Он собрал воедино волю, заставив себя все выслушать, и не проронил ни единого слова. Он молчал.

— Почему молчишь?

— Жду спокойного разговора, — наконец выдавил из себя Захар Петрович.

Эти слова привели командарма в неистовство. Впрочем, его уже злило все, связанное с Выдриганом, даже усы полковника.

Дождавшись паузы между двумя новыми шквалами, комдив сказал:

— Одной руганью еще никто ничего не доказал, а тем более не выиграл сражения.

Теперь в лексиконе генерала запестрело слово «трибунал».

— Вы можете меня расстрелять, но, к сожалению, и это победы не даст…

…Трудно сказать, какого еще накала достигли бы события, разыгравшиеся на КП командарма, если б они вдруг не приняли совсем иной поворот. Неожиданно прибыл заместитель командующего фронтом.

Поневоле нужно было докладывать, в чем дело. Разбор вопроса лег в нормальное русло.

— Полковник Выдриган, дайте объяснения, — подчеркнуто сухо и спокойно сказал прибывший генерал.