Прадед бежал от Французской революции в Россию.

Правнук — молодой Делафар — в октябре семнадцатого идет служить великой русской революции. Не по воле случая становится он боевым чекистом и подпольщиком, надежным сотрудником Дзержинского.

Делафар много думал о Коммуне. Париж семьдесят первого года нерешительно боролся со своими врагами, не отрубил руки контрреволюции, со всех сторон тянувшиеся к его горлу.

Коммуна была плохо осведомлена о том, что происходит в лагере врага, между тем агенты Версаля наводняли Париж — проникали в ратушу, в штаб национальной гвардии, добывали планы баррикад и редутов, плели заговоры против Коммуны, ее руководителей и генералов, чтобы открыть городские ворота.

Русский Октябрь не должен повторять ошибок Коммуны.

Дзержинский работал в небольшой комнате с единственным окном, выходящим на улицу. За перегородкой стояла его солдатская койка, покрытая суконным одеялом. В эти первые дни весны восемнадцатого в комнате было еще холоднее, чем зимой.

В неизменной гимнастерке, подпоясанной ремнем, солдатских брюках и сапогах, набросив на плечи шинель, Феликс Эдмундович присел к столу и четким ровным почерком на узких листках бумаги дописывал письмо чрезвычайным комиссиям, излагая мысли о том, каким должен быть сотрудник ЧК.

Так случилось, что на этот вечер не назначено никаких заседаний ни в Кремле, ни в ЦК, ни здесь, в ВЧК. Дзержинский сам себе не поверил. Еще раз посмотрел записи в блокноте, полистал календарные листки. Гора дел, но неужто свободный вечер? Ему захотелось поговорить с товарищами. Не о делах, не о новых нитях и заговорах, просто по душам.

В коридоре, куда он вышел, на какую-то секунду промелькнул высокий кудрявый блондин в кожаной куртке. С виду он походил на авиатора или командира автомобилистов, самокатчиков. Это был Делафар. Феликс Эдмундович направился в его угловую комнату.

Двое поднялись Дзержинскому навстречу, явно собираясь что-то доложить.

— Есть что-нибудь, не терпящее отлагательства ни на один час? — вдруг спросил Дзержинский.

— Нет.

— Тогда давайте просто выпьем чайку и послушаем Делафара.

Делафар писал стихи. Революцию и поэзию он считал смыслом своей жизни.

Вдохновенный склад натуры Делафара был Феликсу Эдмундовичу по душе. Дзержинский видел в этом молодом человеке бесконечную преданность идее, кристальную чистоту и поэтический характер.

На печурке вскипятили чайник, пили кипяток с леденцами и слушали Делафара.

Стихи были искренние и немного наивные, словно падение всего старого мира, революция, не только европейская, но и мировая, дело самого близкого будущего.

Читал Делафар вдохновенно. Под пышной копной светлых волос горели его огромные голубые глаза.

Немецкое посольство снова предъявило Советскому правительству несколько тысяч паев и акций российских железных дорог, угольных копей, металлургических и других заводов. По Брестскому договору они подлежали безоговорочной оплате.

Однако каким образом эти ценные бумаги оказались в руках немцев? Действовала группа международных спекулянтов, которые, по поручению дипломатов — сотрудников графа Мирбаха, скупали эти бумаги и доставляли посольству в Денежном переулке.

Бывший банкир, немолодой барон Фогль, родом из прибалтийских немцев, — один из самых ловких добытчиков акций. Его сын, Рихард, тяготился поручениями, связанными с ценными бумагами. Он хотел послужить Германии кайзера в другом, настоящем деле.

С благословения самого Вильгельма II, по заданию немцев, на территории Украины был создан белогвардейско-монархический союз «Наша родина» с центром в Киеве.

Получив немецкое оружие и деньги, союз должен был сформировать для атамана Краснова «Южную армию». Ее главное рекрутское бюро расположилось в киевской гостинице Гладынюка на Фундуклеевской, а по Украине в городах и на железнодорожных станциях была раскинута сеть этапных пунктов для вербовки и приема офицеров-добровольцев. Главную заботу многочисленных курьеров, связных «Южной армии» составляла переброска белого воинства из РСФСР на территории, занятые оккупантами. Немецкие и гетманские власти оказывали им полную поддержку.

В самый разгар формирования «Южной армии» вражеские контрразведчики ожидали человека, который должен был переправиться по поручению майора Шуберта, входившего в состав германской миссии в Москве.

Теплой ночью, на грани лета и начинающейся осени, сын барона Фогля, красивый кареглазый молодой человек в полувоенном костюме, безо всяких происшествий и совершенно спокойно осуществил переход демаркационной линии, разделявшей Советскую Россию и оккупированную войсками кайзера Украину. Добравшись до немецкой комендатуры, он предъявил зашитый в одежду документ, открывавший ему дорогу.

Это было в восемнадцатом. Зимой девятнадцатого из Москвы в Одессу, занятую войсками Антанты, французской эскадрой и деникинцами, пробирался советский разведчик — чекист, с первых дней революции работавший под началом Дзержинского. Задание дали именно ему, потому что, выполняя сложнейшие поручения при раскрытии заговора послов и других вражеских замыслов, он проявил кроме революционной отваги большой талант прирожденного разведчика. А еще потому, что французский он знал так же, как русский, и владел двумя другими европейскими языками.

На смену немецким оккупантам, выброшенным с украинской земли, пришли полчища новых захватчиков.

В ноябре войска Антанты заняли почти все побережье Черного моря — Новороссийск, Севастополь, потом Одессу, Херсон, Николаев. Теперь здесь можно было встретить французского матроса в синей фуфайке, шапочке с помпоном и английского солдата, итальянского карабинера и грека в колпаке с кистями и защитной юбочке, зуава в феске, в ярко-красных шароварах и польского или румынского пехотинца.

К зиме девятнадцатого в одной Одессе у Антанты было сорокатысячное войско, много артиллерии, танков. На город были нацелены орудия линкоров «Жюстис», «Жанбар», крейсера «Вальдек Руссо» и других кораблей французской военной эскадры. Оккупанты и беляки торгуют всем — продовольствием и бриллиантами, акциями и золотом, колониальными товарами да картинами.

Одесса рабочих и рыбаков сидит без работы, хлеба, топлива, ест макуху, но час от часу крепнет для боя, разворачивая силы сопротивления врагу.

Инструкции, данные Делафару, требовали строжайшей конспирации. Его задача — разведка военных сил оккупантов, их численности, месторасположения.

Работает Делафар самостоятельно. Облачившись в военную одежду, он нередко проникает на корабли, в казармы оккупантов на Большом Фонтане, в Лондонскую гостиницу, где расположились офицеры штаба командующего войсками Антанты генерала д’Ансельма и куда вход, разумеется, строго по пропускам.

Из членов подпольного областкома лишь двое знают разведчика — Ласточкин и Калэ, или Хаджей.

Биржевой делец, ловкий и оборотистый приезжий купец Ласточкин — это потомственный киевский портной Иван Смирнов.

Старый большевик-подпольщик, в ноябре восемнадцатого он прибыл в Одессу, чтобы возглавить подпольный областком.

Калэ, или Хаджей, — старожил в одесском подполье. По заданию ЦК он появился здесь летом 1918‑го. А вообще Одессу Калэ знает с дореволюционных времен. Сам он профессиональный революционер — Калистрат Калениченко из бывших студентов-медиков и в партии с пятнадцатого года.

Только с Ласточкиным и Калэ у Делафара непосредственная связь. Место их встречи — кафе «Неаполь» на Ришельевской или винный погребок на Греческой.

Важные сведения, которые Делафару удается собрать, доходят по назначению. Кто может догадаться, что рация «Графа Платова», на котором расположился штаб белогвардейской бригады тральщиков, обслуживает большевистский областком, связывая подпольную Одессу с Москвой и Киевом?!

В Одессе в это время орудует почти два десятка контрразведок, и самые зловещие из них — деникинская — ОСВАГ — и французская.