— Бедуинский чай, — кивнул ей Йонас, — Унция гибискуса, горсть мармареи, пара цветков мяты, и, естественно, щепотка хабака —для восхитительной бодрости и необычайного прилива сил.

— Этот старикан такую дичь гонит, — клацнул зубами Эйстейн, — Но я уже ничему не удивляюсь, хотя меня бы успокоили слова подтверждения, например твои, сучка. Это правда про Апокалипсис, случившийся семь лет назад?

— Через месяц будет восемь, — пробасил Йонас.

— Не зная насчёт Апокалипсиса, я в библии плохо разбираюсь, — ответила Бездна, — Но, несомненно, некий всепиздец всё же случился: мир, к которому мы привыкли, перестал существовать. Твоя страна, Эйстейн, как и все страны мира, в привычном нам понимании, исчезли с лица Земли, а выжившее население Норвегии примерно равно количеству посетителей твоего «Хелвете» в понедельник утром.

— Ха-ха,— обрадовался Евронимус, — Я так и знал, что это случится — победили, конечно же китайцы и теперь во всём мире коммунизм, правильно я говорю?

— Твои соплеменники-азиаты не победили, — отрезала Бездна.

— Никто не победил, — вздохнул Йонас, — Начавшаяся было война внезапно кончилась— воевать стало некому.

— Куда же все делись, если не поубивали друг-друга? — недоумевал Эйстейн.

— Умерли,— ответил Йонас, — А после — кто куда. Большинство — на небо.

Он скорчил кислую мину, задрал голову и уставился в дощатый потолок.

— А ты чего здесь делаешь? — поинтересовался Эйстейн, — Живешь в монастыре, ходишь в рясе, а эта бабка съехавшая, что драконом может обращаться, утверждает, что ты, тащемта, натуральный Иисус. Только чёрный.

— Мне больше нравится имя Йонас, — ответил тот, — А в рай я успею, мне пока и здесь неплохо.

— А ты умеешь ходить по воде и воскрешать мёртвых? — спросила Аглая.

— Ходить по воде умею, — ответил Йонас, — А вот мёртвых воскрешать — нет.

— Воскрешать мёртвых умеешь ты, Аглая Бездна, — раздался хриплый сонный голос.

На пороге комнаты Йонаса, потягиваясь, словно большая кошка, стояла Бадб. Бледное, синее от татуировок, обнажённое тело прикрывал лишь каскад смоляных волос, ниспадающий на пол.

— Ещё рано, дорогуша, — приветствовал богиню Йонас, — Петух ещё не кричал, я завёл его, как ты и просила, на пол-пятого.

Бадб нежно обвила могучую эбонитовую шею бледными точёными руками.

— Я выспалась, милый, — сказала она, — Несколько часов назад ты влил в меня потрясающий заряд бодрости.

— На вот ещё, — широко улыбнулся эфиоп, протягивая ведьме кружку с дымящимся напитком.

Бадб залпом опрокинула кипяток и обратилась к уставившимся на неё в изумлении Йонасу и Бездне.

— Ну, раз все проснулись, тогда мы не будем терять времени. Надеюсь ты хорошо отдохнула, махири, ибо сил в предстоящем деле тебе понадобится много.

— Что я должна сделать? — расширившиеся зрачки девушки чернели, будто норы в преисподнюю.

Глаза Бадб закатились, тело неестественно выгнулось. Она склонила голову набок и уставилась на Аглаю желто-зелёными звериными очами:

— Подними тех, кто спит в горе, моя хорошая, — произнесла ведьма низким бархатным голосом.

* * *

—Значит она всё-таки решилась? — грустно спросил Йонас, — И почему именно сейчас, спустя почти восемь лет после смерти этого засранца?

— А почём мне знать? — пожала плечами Бадб, — Возможно, она просто пыталась вспомнить, каково это — жить. Ты не забыл? Она же спала больше двух тысяч лет. И почему, дорогой, тебя это так печалит?

—Война меня всегда печалит, — отвечал гигант, — Особенно, если эту войну начинают боги. И конкретно особенно, если эти боги втягивают в свои дела простых смертных. За войны богов люди всегда платят слишком высокую цену. У людей, в отличии от вас, высших созданий, другого дома нет — только этот голубой шарик.

— Мы тоже здесь живём, — попробовала возразить Бадб.

— Не криви душой, дорогая, скажи честно, где твоя родина? Правильно — чудесная страна Ши, что, как думают люди, находится под странными ирландскими холмами, называемыми курганами Сида. Здесь в Асьюте, или Ликополисе, как называли его греки, как раз в этой самой горе, на вершине которой мы сидим, тоже имеются своего рода ворота — портал в другое измерение, наполненный мёртвыми сущностями. Оно является родиной Упуаут; таких миров достаточно много — это не материальные измерения, обычный человек не сможет туда проникнуть, однако некоторые из повелителей запредельных миров могут проникнуть сюда, на Землю, и вдоволь тут позабавиться.

— То есть ты против чтобы такие, как мы появлялись здесь на Земле? — чёрные глаза Бадб слегка прищурились,— А знаешь, я подумаю над твоими словами. Возможно, я устыжусь и буду сидеть у себя в Ши тихонько и спокойно. Не стану проявляться в этом мире и перестану смущать смертных. В особенности одного толстого нигера с большим...

— С большим и добрым сердцем, — закончил за неё Йонас, — Не кипятись, старушка, ты неверно меня поняла.

— Так что же, эта груда чёрного сала на самом деле человек? — вклинился в разговор Эйстейн.

— Так я уж говорил, ты ж спрашивал... Человек,— ответствовал гигант, — Мама — Ариша, отец — Мафусаил: всё, как у людей.

— А как же ты больше двух тысяч лет прожил?— не унимался Эйстейн.

— Да ничего особенного, — взгляд сына человеческого опять погрустнел, — Реализовал сокрытые сиддхи: так любой человек может. Потенциально. Сиддхи долгой жизни. Но это не бессмертие. В конце концов я тоже умру.

— Нихера себе, долгой жизни, — восхищённо протянул Эйстейн, — Я даже до тридцати не дожил, а тут на тебе — две тысячи лет топтать песочек.

— А кто это тебя так, в лоб? — Йонас указал на дыру в черепе Эйстейна.

— Да басист наш, — отмахнулся Евронимус, — Говёный басист, малолетка и позёр. Я его как-то раз ночью домой к себе пустил, пожалел — ночевать ему негде было — дверь, значится, в трусах открываю, а он мне нож в лоб — бум. Больше ничего не помню.

Эйстейн искоса глянул на Аглаю, ожидая всплеска праведного негодования, но девушка молчала; сидела на стуле, сжимая в ладонях кружку горячего напитка и смотрела в одну точку перед собой.

— Дорогой Йонас, — сказала Бадб, — Будь добр, передай мне реликвию, оставленную тебе на хранение Госпожой две тысячи лет тому назад. А ещё мне понадобится ключ от храма.

— Ах да, реликвию... Сейчас, сейчас... Куда же я её засунул, — эфиоп опустился на колени перед грубо сколоченным шкафчиком, распахнул дверцы и принялся ожесточённо греметь, копаясь в недрах мебели.

В сторону полетели кастрюли, сковородки, горшки.

— Ага, — торжествующе воскликнул гигант и поднялся с колен.

В руках он сжимал увесистый чугунный казан, закрытый крышкой.

— Хранил в целости, как обещал. Забирай, ведьма.

Он вытащил из чугунка бесформенный свёрток. Тот лёг на стол перед Бадб.

— Подойди ко мне, махири, — торжественно провозгласила ведьма, но тот продолжал сидеть на стуле, приоткрыв большой девичий рот и в оцепенении уставившись в пространство перед собой.

Оценив потерянное состояние адепта, Бадб слегка упростила ритуал:

— Теперь это твоё, Аглая Бездна. Разверни и посмотри, что внутри.

Девушка послушно подошла к столу и опять залипла, вперив взгляд в свёрток.

— Отринь сомнения, — голос Бадб более не напоминал скрипучее карканье старой вороны — то был голос дракона, на спине которого Бездна совершила чудесное путешествие.

Голос слегка взбодрил её — вывел из гипнотического транса. Протянув руки к свёртку она спросила:

— Если имя ведьмы — Бадб, имя ворона — Грим, то как зовут тебя, дракон?

— Моё имя — Дроттенгогенфольцет. Имя отца, что отверг меня — Стурл, а обманутую мать звали Хурла. Прими то, что оставил для тебя Упуаут.

От прикосновения её пальцев плотная ткань осыпалась пылью.

Тусклое золото, ядовитый перламутр, острые шипы и зловещие отростки. Образы постепенно, словно нехотя, складывались в единую картину. Морская раковина, лежавшая на обеденном столе, казалась нематериальной— магическим сгустком, притягательным и опасным. Аглая осторожно дотронулась до края этого чуда. И в тот же миг из устья раковины выползли чёрные дымящиеся щупальца: они крепко обвили шею Бездны. Та зашаталась и рухнула на одно колено, от приступа удушья её рот широко раскрылся. Один из дымящихся отростков устремился в распахнутую глотку и пропал там. Сжимающие шею щупальца растворились в воздухе. Аглая тяжело вздохнула и поднялась на ноги. Её широко распахнутые глаза сверкали чёрным огнём.