— Это не поможет делу, — сказал он.
Вынув из кармана телеграмму Марка Хелриджа, он передал ее Мэри.
— Если Хелридж еще не решил, браться ли ему за мое дело, то это сообщение никакой пользы не принесет, скорее наоборот, — добавил он.
— Разве вы с ним не говорили? — спросила Мэри.
— Я говорил с ним по телефону, и мы условились о встрече. Но вчера вечером, вернувшись домой, я нашел вот эту телеграмму. Не знаю, что она означает: то ли он действительно занят, то ли ищет предлога для отказа. Возможно, он испугался. Его, по-видимому, взволновало сообщение «Дейли уоркер».
— «Дейли уоркер»?
— Да. Разве вы не слыхали?
— Нет, — ответила Мэри.
Он коротко рассказал ей, что произошло, а затем они попытались связаться с Марком Хелриджем, но его не оказалось в конторе, и секретарша не могла сказать, где и когда его можно будет найти. Спенсер решил немедленно послать ему телеграмму. Они как раз составляли ее с Мэри, когда раздался стук в дверь и в комнату вошел Арт Дэниелс. В руках он держал газету.
— Прошу прощения, сэр, — сказал Арт, — вы видели это? — Он подошел к столу и положил газету перед Спенсером.
— Нет, не видел, — ответил Спенсер, развертывая номер «Дейли уоркер», — но, конечно, очень много слышал об этом. Спасибо, что принесли.
— Это... это вчерашняя, — заметил Арт. Он был немного бледен.
Мэри стояла рядом и смотрела через плечо Спенсера, пока он читал.
«ЛИБЕРАЛ С УОЛЛ-СТРИТА ПОД ОБСТРЕЛОМ
21 июля. (От соб. корр.) Сегодня утром ваш корреспондент посетил последнюю жертву капиталистических заговорщиков — всем известного адвоката Спенсера Донована — в его роскошной квартире на Ист-Ривер в Манхэттене. Мистер Донован мужественно защищал покойного Гордона Беквуда и после так называемого самоубийства своего клиента выступил с совершенно справедливым заявлением, клеймящим реакционные элементы в правительстве и прессе, ответственные за «убийство Беквуда» (подлинное выражение мистера Донована). Теперь под обстрелом он сам.
Ваш корреспондент застал его в тот момент, когда он собирался уехать в свою контору. Мистер Донован находился в состоянии нервного возбуждения, что исключало возможность обстоятельной беседы.
В процессе интервью мистер Донован подтвердил, что наемный писака Уолт Фаулер, находящийся на содержании Уолл-стрита и хорошо известный в буржуазных кругах, назвал его коммунистом и предателем. В ответ на просьбу вашего корреспондента высказаться по этому поводу адвокат заявил, что в данное время не может сделать заявления ни одной из нью-йоркских газет. У вашего корреспондента сложилось впечатление, что мистер Донован крайне озабочен, если не сказать — напуган. Да и немудрено! Для капиталистических заправил нет ничего более неприятного, чем отступничество одного из членов их шайки. Вот почему вашему корреспонденту показался особенно разительным контраст между роскошным антуражем мистера Донована — тщательно подобранной старинной мебелью, прекрасным видом, открывающимся с широкого балкона на Ист-Ривер, — и духом полицейского государства, проникшим в каждый уголок его квартиры. Достопочтенные представители наших правящих классов — Уолты Фаулеры и Аароны Купы, которые «убили Гордона Беквуда» (подлинное выражение мистера Донована), — используют самые гнусные средства, чтобы уничтожить человека, уличившего их в этом преступлении. Они готовятся убить и его. Мы не за мистера Донована, мы за американский народ, а мистеру Доновану еще предстоит решить, на чьей он стороне. Но мы сочувствуем каждой новой жертве уолл-стритовской плутократии. Если мистер Донован повернется спиной к своей роскошной квартире и посмотрит с балкона на противоположный берег реки, туда, где кончается город, он увидит в отдалении дома нью-йоркских рабочих. Ему еще предстоит сделать выбор».
Спенсер поднял голову. Единственным, что могло повредить ему в этом выдуманном интервью, было двукратное упоминание «убийства». Он действительно употребил это слово на своей пресс-конференции после смерти Гордона — употребил умышленно, рискуя тем, что его обвинят в клевете, но зато провоцируя сенатора Купа на открытый бой. Ссылки «Дейли уоркер» позволяли думать, что он впервые произнес это слово в так называемом интервью с мистером Гардингом.
Арт Дэниелс, нагнув голову, чинно стоял у письменного стола, а Мэри отошла от Спенсера к окну. Оба они молчали.
— Ну, что вы скажете? — спросил Спенсер.
— Знаете, сэр, — ответил Арт, поднимая голову, — я бы назвал выступление газеты неудачным. А вы?
— Но тут же, по существу, ничего не сказано, — заявила Мэри. Она резко повернулась лицом к Спенсеру и сжала кулаки. — Разве вы ничего не можете предпринять? Разве нельзя выступить с опровержением?
—- Боюсь, что до поры до времени нам придется потерпеть, — ответил Спенсер.
Арт ушел, а Мэри осталась со Спенсером в кабинете: им предстояло написать телеграмму Марку Хелриджу. Вспомнив, как замялась Мэри, когда он задал вопрос о Сьюзи, Спенсер снова спросил у нее:
— Что случилось со Сьюзи? Надо же мне наконец знать об этом!
Мэри сидела на своем обычном месте, приготовив блокнот и карандаш, чтобы писать под диктовку. Немного помолчав, она ответила:
— Пожалуй, будет лучше, если я вам все расскажу. Я очень беспокоюсь. Вчера поздно вечером мне позвонила ее соседка — танцовщица из какого-то кабаре. Она вернулась к себе в два часа ночи и обнаружила, что Сьюзи домой не приходила. И ее нет до сих пор.
— Ну, это еще не значит, что произошла какая-то трагедия, не так ли?
— Она оставила записку, — сказала Мэри, глядя прямо на Спенсера и не сдерживая слез. — В записке нет ничего особенного, но это своего рода прощание — без угроз и без всего, что пишут в подобных случаях. В ней говорится... Я столько раз ее читала, что помню наизусть. — Она вынула носовой платок и высморкалась. — В записке говорится: «В случае, если я не вернусь, пожалуйста, не беспокойся обо мне. Родителям я написала, так что никаких волнений не будет. Спасибо за любовь и понимание. Сью». Так она обычно называла себя — Сью.
— Вы сообщили в полицию? — спросил Спенсер.
Мэри покачала головой.
— Нет еще. Мы установили последний срок — сегодня в полдень. Сильвия, ее соседка, пытается сейчас связаться с родителями Сьюзи. Они живут в Беруэлле, в Небраске... В общем я не хотела вас беспокоить, мистер Донован, — добавила Мэри более твердым голосом. — У вас сейчас так занята голова, что...
— Скажите, есть какие-либо основания думать, что она могла... могла что-нибудь сделать с собой? Может быть, она вела себя как-нибудь странно?
— Да.
Наступила пауза.
— Это банальная, глупая история, — продолжала Мэри еще более твердым голосом. — Она влюбилась. Парень обещал на ней жениться, она беременна.
— А вы знакомы с ним? Где он сейчас?
— Бог его знает, где он сейчас, этот мерзавец, — ответила Мэри.
На столе у Спенсера зазвонил телефон. Мэри быстро встала и взяла трубку.
— Хелло? — Она прикрыла трубку рукой и глубоко вздохнула. — Это мистер Садерленд.
— Ужасно неприятная история, — сказал Спенсер. — Мне очень нравилась эта девушка. Может быть, я могу что-нибудь сделать?
— Спасибо. Я скажу вам, если возникнет надобность, — пообещала Мэри и передала ему трубку.
Вопреки ожиданиям Спенсера, Джеймс Ф. Садерленд в это утро был совершенно спокоен и разговаривал очень мягко. Он знает о статье в «Дейли уоркер»: Лео Биллинджер сообщил ему о ней вчера во второй половине дня. Лео рассказал ему также об их встрече в «Паризиэн грил» в субботу вечером. Инцидент действительно достоин сожаления, но, по словам Джин, виноват во всем Лео, и он, Спенсер, не мог вести себя иначе. В конце недели мистер Садерленд почти не видел Джин. Встречался ли с ней Спенсер?
