Спенсер стоял неподвижно, бледный как полотно.

—      Ты действительно веришь всему этому, Лэрри?

Внезапно выражение лица Лэрри изменилось. Губы у него опустились, стали мягкими и рыхлыми, и на глазах появились слезы.

—      На кой черт ты сделал это? — спросил он плаксиво. — На кой черт, старина?

Спенсер смотрел па это нетвердо стоявшее на ногах существо, обросшее щетиной, с налитыми кровью глазами. Оно больше не походило на Лэрри и вообще едва ли походило на человека. Теперь оно уже не относилось к нему дружественно; оно было опасно и способно на убийство. И все же, по причинам, непонятным ему самому, Спенсер не ненавидел Лэрри. Он бесстрастно смотрел на него, пытаясь найти объяснение такой перемене и уразуметь, почему тот, кем он восхищался и кому верил, превратился в нечто столь жалкое и столь слабое. Мысль о личной опасности — во всяком случае, в этот момент — отошла куда-то на второй план. Он мучительно хотел знать, чем вызвана такая метаморфоза и можно ли это вообще назвать метаморфозой — не был ли Лэрри таким всегда.

Он подошел к Лэрри и прикоснулся к его руке.

—      Что я сделал, Лэрри? Что, по-твоему, я сделал?

Ответа не было.

—      Ты можешь выслушать меня, Лэрри? — продолжал Спенсер. — Ты можешь попытаться меня выслушать?

Лэрри кивнул головой. Неуверенными шагами, по-прежнему не выпуская стакана из рук, он направился в другой конец комнаты и вышел через открытую дверь на балкон. Спенсер последовал за ним. Было душно; после дождя парило. Неясные очертания возвышенностей и полян Сентрал-парка тонули в мягкой дымке летнего дня.

Отпивая виски, Лэрри повернулся к Спенсеру и, облокотившись на перила, стал на него глядеть.

—      Не верю, что ты действительно думаешь, будто я способен злоупотребить твоим доверием, Лэрри, — сказал Спенсер. — Кто-то внушил тебе такую мысль, но, кто бы это ни был, он не прав. Ты должен понять это, потому что знаешь меня. Я затеял показательное дело, доверяя тебе полностью, доверяя только тебе одному. Тебе известны все факты, и другого союзника у меня нет. Если возникнет сомнение в моей правдивости, я целиком завишу от тебя. Ты понимаешь?

—      Да, — ответил Лэрри. Он опустил руку, в которой держал опорожненный стакан; стакан стукнулся о перила, но не разбился.

—      Если ты пришел к выводу, что я коммунист, что я только...

Лэрри энергично потряс головой.

— Ни к какому выводу я не пришел, старина. Нет. Я просто интересуюсь.

—      Чем?

—      Мне не хочется сейчас разговаривать, старик, — ответил Лэрри. — Я пьян. Давай... давай встретимся завтра.

Спенсер взглянул на него. Лэрри был прав. Разговаривать с ним сейчас было бесполезно. Спенсер приблизился к нему и сказал:

—      Первое, что я сделаю завтра утром, — это позвоню тебе. Мы должны разобраться во всем.

—      Да, — ответил Лэрри. — Рано утром. Но не сейчас, старина. Я чертовски устал.

Спенсер вернулся домой уже в сумерках. Расплачиваясь с шофером такси, он увидел, что у стеклянной двери портала лифтер Брюс разговаривал с управляющим домом мистером Янсеном. Спенсеру показалось, что оба они смотрят в его сторону, но, когда он направился к входу, Брюс вернулся к лифту, а мистер Янсен, на котором по случаю воскресенья была цветастая спортивная рубашка без галстука, посторонился и отворил ему дверь.

—      Здравствуйте, мистер Янсен. Благодарю вас.

—      Добрый вечер, мистер Донован, — ответил мистер Янсен, глядя поверх головы Спенсера куда-то через улицу — не то на крышу противоположного здания, не то просто в небо.

Все время, пока поднимался лифт, Брюс стоял к Спенсеру спиной. Оба они молчали. Отперев дверь своей квартиры, Спенсер нашел на полу телеграмму. Он поднял ее, подошел к открытой балконной двери и прочитал:

«СРОЧНЫЕ ДЕЛА ЛИШАЮТ МЕНЯ ВОЗМОЖНОСТИ

ВСТРЕТИТЬСЯ ЗАВТРА УТРОМ. БУДУ ЗВОНИТЬ ВАМ

В КОНТОРУ. ИЗВИНИТЕ. МАРК ХЕЛРИДЖ».

Спенсер небрежно сунул телеграмму в карман, намеренно отдаляя момент, когда придется над ней поразмыслить. Он собирался закрыть балконную дверь, но вспомнил о своих ботинках, взял их, отнес на кухню и бросил в мусорный бак. Потом несколько раз с яростью пнул бак ногами и вернулся в гостиную.

Он снова почувствовал боль в желудке и, избегая резких движений, вытянулся на кушетке и положил руки под голову. Так он лежал до тех пор, пока в комнате не стало совсем темно.

18. Понедельник, 23 июля, 7.00 утра

В понедельник утром стало прохладнее, хотя накануне метеорологическая сводка зловеще предсказывала, что жаркая погода, по всей вероятности, продержится до конца вторника. Спенсер забыл открыть окна в спальне перед тем, как лечь спать, и теперь проснулся с сильной головной болью. Она появилась вместе со смутным, но преобладавшим над всеми другими ощущениями предчувствием какой-то беды в тот момент, когда Спенсер, еще не совсем очнувшись, пытался стряхнуть с себя сонное оцепенение. Спал он очень неспокойно, его мучили кошмары. На рассвете, в начале пятого, они приобрели такую реальность, что он не выдержал, зажег свет, вскочил с постели и только тогда понял, что все это ему привиделось во сне. И, хотя он не мог припомнить, что именно его испугало, щемящее чувство тревоги не покидало его почти весь день.

Это мешало ему собраться с мыслями. Они нахлынули на него все разом, как только он поднялся с постели, — мысли о Лэрри, Марке Хелридже, «Дейли уоркер», Луизе... Он побрился, порезавшись при этом, что с ним случалось редко, и принял душ. Затем начал готовить завтрак, но вдруг решил, что напрасно тратит время, и подошел к телефону. Едва взяв трубку, он ощутил в голове какую-то пустоту и никак не мог вспомнить, кому собирался позвонить. Было восемь часов утра — время, когда приходила Эмма, слишком раннее для того, чтобы беспокоить людей телефонными разговорами. Но ведь накануне он сам обещал кому-то позвонить сразу же с утра... Нет, не Марку Хелриджу, а Лэрри.

Он набрал его номер. Лэрри ответил не сразу — телефон прозвонил несколько раз. Лэрри отозвался сонным, глухим голосом, что мгновенно привело Спенсера в бешенство. Не извинившись, даже не пытаясь казаться вежливым, он холодно сказал:

—      Будь у меня в конторе между половиной десятого и десятью.

Ответа не последовало.

—      Ты меня понял? — спросил Спенсер.

—      Да, Спенс, — еле слышно ответил Лэрри.

— Ну, хорошо, — сказал Спенсер. — Жду тебя между половиной десятого и десятью.

Он положил трубку. К черту всех! После вчерашнего вечера ему надоело быть вежливым и внимательным.

О чем, однако, сообщал в своей телеграмме Марк Хелридж? Он хотел перечитать ее, но вошла Эмма. Вид у нее был расстроенный. Несмотря на то, что мысли Спенсера были заняты совсем другим, он все же обратил внимание, как вяло прозвучало ее «С добрым утром». Она сняла шляпу и молча, что на нее не походило, прошла в кухню и закрыла за собой дверь.

Когда Спенсер вошел в контору, Ред сидел у коммутатора и старательно отвечал на телефонные звонки. Из-под низенького столика смешно торчали его длинные ноги. Проходя мимо, Спенсер положил руку ему на плечо, и юноша с улыбкой взглянул на него.

Он прошел к себе в кабинет. Вслед за ним вошла Мэри и положила на стол почту.

—      Сьюзи все еще больна? — спросил Спенсер.

—      Да, — с легкой заминкой ответила Мэри. Он посмотрел на нее. — Поздравляю, босс, — добавила она.

—      С чем?

—      Марк Хелридж, — указала она на утреннюю газету, которая лежала на его столе. — Это в самом деле хорошие новости. Я так рада, что вы заполучили его.

—      Не знаю, заполучил ли, — отозвался Спенсер. Продолжая стоять, он прочел заголовок: «Нью-Йоркский адвокат привлекает к ответственности журналиста» — и чуть ниже: «Интересы Донована будет представлять Марк Хелридж». Это была телеграмма из Вашингтона, в которой излагалось существо телефонного разговора Спенсера с Майроном Вагнером. Она сухо и деловито констатировала факты, избегая каких-либо оценок. Спенсер мысленно выругал Майрона и себя.