«Мне кажется, что ты недооцениваешь поэзию, душа не может держаться в рамках прозы, в ней слишком тесно, даже самые красивые обороты — лишь блеклое отражение окружающего мира. Ты знаешь, я не могу не писать стихов, я так чувствую мир, и ты тоже, у тебя определенно есть стиль и вкус, но ты не даешь себе шанса. То, что ты делаешь сейчас, будет преследовать тебя всю жизнь. Это огромная ошибка. Говорю тебе как Друг. Твой Д.»

Игорь еще раз перечитал. В голове бешено заколотилось: «Ни фига, это не просто друг, если бы ей было безразлично мнение некого Д, то она бы давно выкинула записку». Ревность к неизвестному сопернику странным образом возбудила Игоря. Он абсолютно не чувствовал конкурентом мужа Ани, но какой-то парень, письма которого она хранит, вызывал желание задушить либо его, либо ее.

Он продолжил читать записку. На странице красовались размашистые полинялые буквы.

Я в шарфе под шафе за занавесом закулисья

Дергаю струны гитары рукой человека с повадкой лисьей,

Хитросплетенной в сигарного дыма клубок,

Чтоб разорвать много лет спустя сам потом же не смог.

Сослагательно составляю в вечерне-ночном угаре жизненный план,

Ем плитку шоколада, пью чай каркаде и курю ароматный кальян,

Раскаленный на углях угасающего над головой заката,

Закаченного шприцом прямо в мозг в путешествии по устью Ефрата

Сугубо в словах, в воображении хранящемся в детском,

Словно я Датский принц, владеющий мыслью, не владеющий королевством

Жизни своей, и множеством не принадлежащих мне,

Собственно тех, кого приручить не хотел, но кого приручил,

Что зовут, как из вне

Догорающего до сих пор заката в старой бабушкиной печи,

Чтоб сказать ни хотел, говорю только: «Слушай, люби и молчи…»³²

«Какая лютая хрень, — думал Игорь, снова и снова пробегая по строчкам, — о чем это?». Он повернул листок. Другой почерк, крупные ровные буквы ударили ему по глазам.

Разойдется туманная дымка,

Мы с тобою встретимся вновь.

Голубые глаза и улыбка,

И немного вздернута бровь.

Говорить мы будем о вечном:

О Бодлере, о парке с луной.

Листья кружатся в вальсе беспечном

Над любимой тобою Невой.

По ступеням к воде опускаясь,

Заглянувши Сфинксу в глаза,

Запоешь ты про жизнь не стесняясь,

Над рекой заиграет гроза.

Гостем стать твоим буду я рада,

У огня мы с тобой посидим,

Угольков багровых армада

Нам расскажет, о ком мы грустим.

Но не будет больше прощаний-

Только теплое пламя свечи.

И не будет пустых обещаний,

Просто слушай, люби и молчи.

Игорь в бешенстве бросил листок на диван рядом с собой. Кого она любит, кому эти строчки? Может она вышла замуж за парня с фотографии на зло этому Д.? Он в очередной раз столкнулся с тем, что ничего про нее не знает. Аня иногда рассказывала о себе, но все какие-то мелочи: про кошек, которых она подкармливала в детстве, про собаку, кажется белый лабрадор, вроде именно о таком она мечтает, о маме, пекущей самые вкусные торты на свете, о подругах, даже называла их по именам. Эффектная блондинка на фото явно Полина. Он запомнил, потому что Аня говорила, что девушка гоняет как сумасшедшая и участвует в уличных гонках. Но он никогда не мог понять, почему она не откровенничает с ним по-настоящему.

Он встал и пошел на кухню. Она облокотилась на длинный кухонный гарнитур, слегка согнув одну ногу, напевая что-то себе под нос, резала картошку. Игорь осмотрелся. Светлые обои с мелким рисунком, мебель цвета «золотой орех», тюль, прикрывающий окно, смотрящее на серые сопки, чайник с желтыми подсолнухами, кажется он видел такой рисунок на картине ван Гога. Все такое светлое, солнечное. В общем в Анином духе, он часто слышал от нее, что больше всего на севере ей не хватает тепла и света. Но не воспринимал жалобы в серьез. Игорь плюхнулся на табуретку. Рядом с ним на столе возвышалась груда бумаги.

— Ты читаешь в кухне? — удивился он.

— Ты же видишь, у меня не такая большая квартира как у тебя, стол всего один, и он стоит здесь, — пожимая плечами, не поворачиваясь ответила Аня, — сейчас экзамены, мне приходится много писать.

Он посмотрел на белые листы, исписанные уже знакомым круглым почерком, придавленную линейкой страницу. Что она там черкает?

Он подвинул записи к себе и прочел вслух:

«Как всегда с ним бывало и прежде, множество мыслей о жизни личной и жизни общества налетало на него за этой работой одновременно и попутно.

Он снова думал, что историю, то, что называется ходом истории, он представляет себе совсем не так, как принято, и ему она рисуется наподобие жизни растительного царства. Зимою под снегом оголенные прутья лиственного леса тощи и жалки, как волоски на старческой бородавке. Весной в несколько дней лес преображается, подымается до облаков, в его покрытых листьями дебрях можно затеряться, спрятаться. Это превращение достигается движением, по стремительности превосходящим движения животных, потому что животное не растет так быстро, как растение, и которого никогда нельзя подсмотреть. Лес не передвигается, мы не можем его накрыть, подстеречь за переменою места. Мы всегда застаем его в неподвижности. И в такой же неподвижности застигаем мы вечно растущую, вечно меняющуюся, неуследимую в своих превращениях жизнь общества, историю.

Толстой не довел своей мысли до конца, когда отрицал роль зачинателей за Наполеоном, правителями, полководцами. Он думал именно то же самое, но не договорил этого со всею ясностью.

Истории никто не делает, её не видно, как нельзя увидать, как трава растет. Войны, революции, цари, Робеспьеры — это её органические возбудители, её бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту, как святыне.»³³

Аня повернулась к нему, на ее лице застыло ожидание, он пытался понять, что она от него хочет.

— О чем это? — спросил он раздраженно, строчки показались ему непонятными, но в них чувствовалась скрытая провокация.

— «Доктор Живаго», — не сразу ответила Аня, она подошла к плите, помешать жарящуюся картошку, — не читал?

Игорь отрицательно покачал головой.

— Роман о революции, которой нельзя избежать, в ее события невозможно вмешаться, она накроет человека как стихия. Ты окажешься в ней песчинкой, тебя затянет дух времени, но заметишь ты это далеко не сразу. По-моему, отличная метафора- жизнь, как вечно растущий, постоянно незаметно изменяющийся лес, тонкая философия.

— Хрень какая, историю каждый день делают сильные люди. Это право надо заслужить, а вот такие созерцатели, только мешают своей пустой болтовнёй, пиз… — он запнулся, сглотнул гневный комок и продолжил, — балаболы они обыкновенные…

— Серьезно, — Аня перебила его, откидывая волосы за спину.

Он не понимал, почему она разозлилась, ему вообще не нравилась тема революции, уже несколько месяцев их на работе гоняли в хвост и в гриву из-за очередного витка недовольства в народных массах. Ждали выборов в Государственную думу. В обществе намечался сильнейший раскол. Уже не первый год люди были недовольны: еще с момента отмены льгот в 2004 году, потом эти тупые «Марши несогласных». Игорь вспомнил, как на заре его карьеры он писал рапорты о митингах, работы бумажной было выше крыши, она выматывала и отравляла жизнь. Сейчас в кулуарах шептались о готовящихся масштабных протестных движениях, которые необходимо подавить в зачатке, чтоб не допустить новых лозунгов «Нет полицейскому государству!» и «Россия без Путина».