Въ то время, которое я кладу началомъ юности, вотъ въ какомъ положеніи находился и я и все наше семейство.

** № 2.

<Глава 2-я. Постный обѣдъ.>

<Когда меня позвали обѣдать, и я, проходя черезъ сѣни, увидалъ экипажъ, который стоялъ на дворѣ, мнѣ сейчасъ же пришла мысль, что нынче, сейчасъ же начнется и что она здѣсь. Но ничуть не бывало: это былъ экипажъ старой барышни Роговой, въ очкахъ и съ фальшивыми огромными буклями, которая очень часто ѣздила къ намъ послѣ кончины бабушки. Эта Рогова приходилась намъ какъ-то родственница. — При бабушкѣ я ее никогда не видалъ, но въ то время, какъ покойница была уже при смерти, барышня Рогова вдругъ появилась и прожила цѣлую недѣлю въ нашемъ домѣ, ухаживала за бабушкой, плакала, блѣднѣла, вся тряслась отъ волненья, когда бабушка была при смерти, но, главное, все закупила, что нужно было для похоронъ, пригласила священниковъ, дѣлала обѣдъ, нашла мѣсто и съ тѣхъ поръ пріѣзжала къ намъ очень часто, дѣлала для насъ покупки въ гостинномъ дворѣ, въ чемъ, всѣ говорили, она была удивительная мастерица, и всегда появлялась, когда у насъ въ домѣ были какія-нибудь отношенія съ духовенствомъ. Своими свѣденіями и ловкостью въ этомъ послѣднемъ отношеніи она гордилась еще болѣе, чѣмъ искуствомъ торговаться. Барышня Рогова, занимаясь этими дѣлами, нисколько не имѣла корыстныхъ видовъ и ни въ какомъ случаѣ не принадлежала къ разряду приживалокъ, которыми еще больше, чѣмъ богатыя старушки, злоупотребляютъ съ нѣкотораго времени наши литераторы, она была богата и самостоятельна, но чувствовала призваніе къ духовенству и гостинному двору и совершенно безпристрастно предавалась этимъ наклонностямъ. Она даже оказала нашему дому очень много услугъ. Одно лишь, въ чемъ я могу упрекнуть ее, это то, что она купила мнѣ разъ отвратительнаго грогро съ цвѣточками на жилетъ, когда мнѣ хотѣлось чернаго атласу, и увѣряла, что для дѣтей это самое лучшее, и еще, что она смотрѣла на меня съ тѣхъ поръ, какъ я сталъ носить галстукъ, и въ особенности на Володю съ тѣхъ поръ, какъ онъ за обѣдомъ сталъ пить вино въ стаканѣ, какъ на такихъ развратныхъ людей, съ которыми чѣмъ дальше, тѣмъ лучше, особенно молодымъ дѣвушкамъ. Она была одна изъ тѣхъ старыхъ барышень, которыя вѣрятъ только дѣтямъ, дѣвушкамъ, старухамъ и монахамъ, для которыхъ ребенокъ, становящiйся мущиной, дѣлается чѣмъ-то вродѣ дикаго, опаснаго звѣря, а замужняя женщина — насмѣшкой и укоромъ, и была одной изъ главныхъ причинъ очень вреднаго для насъ удаленія отъ женскаго кружка нашего семейства. —>

Папа рѣдко обѣдалъ дома — 2 раза въ недѣлю въ англійскомъ клубѣ, у Кнезь Иванъ Иваныча по воскресеньямъ, или еще гдѣ-нибудь, такъ что большей частью разливала супъ и первое мѣсто занимала Мими. Когда гостей не было и насъ безъ Володи оставалось пятеро, мы обѣдали за круглымъ столомъ въ гостиной, передъ диваномъ. Съ тѣхъ поръ, какъ за обѣдомъ стала председательствовать одна Мими, мы, я и Володя, позволяли себѣ приходить въ серединѣ или вставать изъ за обѣда, сидѣть развалившись, спрашивать по 2 раза кушанье, пить вино стаканами и т. п., все вещи очень обыкновенныя, и, можетъ быть, удобныя, но которыя дѣлали то, что семейный обѣдъ и кружокъ вмѣстѣ съ своимъ decorum сталъ мало-по-малу терять для насъ всю свою прежнюю прелесть. Обѣдъ уже пересталъ быть, чѣмъ онъ былъ прежде — патріархальнымъ и вмѣстѣ торжественнымъ, какъ молитва, обычаемъ, соединяющимъ все семейство и раздѣляющимъ день на 2 половины. Мы сбирались ѣсть, но не обѣдать. Когда папа такъ, какъ въ эту страстную середу, обѣдалъ дома, было только веселѣе, но всетаки не было той торжественной прелести, которая была при покойницѣ maman и въ особенности при бабушкѣ. Когда она бывало въ чепцѣ съ лиловыми лентами бочкомъ выплывала въ столовую, и въ комнатѣ воцарялось мертвое молчаніе, и всѣ ожидали ея перваго слова. —

Мы уже сѣли за столъ, когда Володя съ Дубковымъ и Нехлюдовымъ вошли въ залу.

Папа, какъ мнѣ показалось, былъ очень радъ имъ, онъ видимо боялся скуки предстоящаго обѣда съ старой Анастасьей Дмитревной и дѣтьми; я замѣчалъ это по тому, какъ онъ подергивалъ плечомъ и все переставлялъ вокругъ себя графинчикъ, стаканъ и солонку. —

— «Садитесь, садитесь, сказалъ онъ имъ, отодвигая стулъ и передвигая приборъ. Настасья Дмитревна увѣряетъ, что нынче, по ея заказу, будетъ постная ѣда удивительная — какой-то кисель съ грыбами, съ клюквой, и коноплянымъ масломъ, — говоритъ, что прекрасно. Вы Дмитрий, подите сюда, а вы, Дубковъ, идите къ дамамъ. Настасья Дмитревна безъ васъ жить не можетъ».

Настасья Дмитревна улыбнулась, но, подвигаясь, сердито встряхнула лентами.

Несмотря на то, что Дубковъ былъ старше, гораздо почтительнѣе къ папа, гораздо пріятнѣе собѣседникъ и болѣе схожій съ нимъ характеромъ, чѣмъ Дмитрій, папа замѣтно предпочиталъ послѣдняго за то только, какъ я послѣ убѣдился, что Дмитрій былъ лучшей фамиліи и богаче Дубкова, хотя навѣрно папа не могъ имѣть никакихъ видовъ ни на знатность, ни на богатство Дмитрія, но такъ ужъ это была его привычка.

* № 3.

<Не говоря про насъ, уже и дѣвочки были такихъ лѣтъ, что Мими становилась для нихъ не начальница, а старый, чопорный, смѣшной, но добрый другъ. —> Я еще не простилъ Мими ея притѣсненія въ дѣтствѣ и, не считая необходимымъ впослѣдствіи подумать, что она въ самомъ дѣлѣ за женщина, продолжалъ не любить ее. — Къ чести Любочки долженъ сказать, что она первая изъ насъ, переставъ быть дитей, сдѣлала открытіе, что Мими очень жалкая, и такая добрая, чудесная, что цѣлый вѣкъ такой не найдешь. Я сначала очень удивился этому открытію, но вскорѣ согласился совершенно съ Любочкой. Мими обожала свою дочь и всѣхъ насъ любила, кажется, немного меньше ее. Но она ни въ комъ не находила и сотой доли той любви, которую она имѣла къ дочери и къ намъ. Катенька была очень мила, добродушна, чувствительна, но она не любила свою мать, вопервыхъ потому, что она любила романы и вѣчно воображала, что она влюблена, вздыхала, прищуривала и выкатывала глазки; а, вовторыхъ, потому, что она всегда видѣла свою мать въ нашемъ домѣ въ зависимомъ и второстепенномъ положеніи. — Володя и я имѣли привычку видѣть Мими, но не только не любили ее, но, наслаждаясь въ сознаніи своей независимости, очень часто съ жестокостью первой молодости больно задѣвали ея нѣжныя струны съ цѣлью доказать ей только, что мы не дѣти и отъ нея не зависимъ. Папа былъ къ ней добръ и милостивъ и сухъ чрезвычайно, что, какъ я послѣ узналъ, было для нея главной причиной моральныхъ страданій. Одна Любочка въ то время, о которомъ я говорю, кажется, понимала горе Мими и старалась утѣшать ее.

Володя въ эту зиму ѣздилъ раза 3 на балы большихъ и, кажется, съ тѣхъ поръ окончательно презиралъ меня и не сообщалъ мнѣ своихъ чувствъ и мыслей. Несмотря на то, я зналъ, что онъ въ серединѣ зимы былъ влюбленъ въ одну бѣлокурую дѣвицу, и что дѣвица эта тоже была расположена къ нему. Это я узналъ по кошельку, который ему связала эта дѣвица, который при мнѣ онъ покрывалъ поцѣлуями и, по разсказамъ Дубкова, который имѣлъ страсть разбалтывать все, что другіе желали держать втайнѣ. Я помню, какъ меня поразило необыкновенно самостоятельное выраженіе лица, увѣренность въ движеньяхъ и счастливые глаза Володи въ тотъ день, какъ съ нимъ случилось это. Помню, какъ меня удивила такая перемѣна, и какъ я самъ желалъ, глядя на него, поскорѣе испытать такое же чувство. Мнѣ былъ въ то время 16-й годъ въ исходѣ, я готовился къ Университету, занимался неохотно, больше шлялся безъ всякой видимой цѣли по коридорамъ, упражнялся гимнастикой, мечтая сдѣлаться первымъ силачемъ въ мирѣ, изрѣдка сходилъ внизъ, съ отвращеніемъ слушалъ въ тысячный разъ ту же сонату или вальсъ, которые стучали на фортепьяно Любочка или Катенька, или ходилъ въ комнату Володи, когда у него были гости, и смотрѣлъ на нихъ. Нехлюдовъ, который готовился къ экзамену, какъ онъ все дѣлалъ, съ страстью, теперь рѣдко видался со мной, такъ что я жилъ безъ мысли, цѣли, желанья, наклонностей, только изрѣдка занимаясь метафизическими размышленіями о назначеніи человѣка, будущей жизни и т. п., но воображаемыя открытія, которыя я дѣлалъ въ области мысли, уже мало занимали меня. Мнѣ хотѣлось скорѣе жить и прикладывать къ жизни свои открытія и быть свободну такъ, какъ Володя. Больше всего въ томъ, что дѣлалъ Володя, прельщали меня однако свѣтскія удовольствія. Мысли о томъ, чтобы танцовать на балѣ визави съ адъютантомъ, пожать руку Генералу, поѣхать обѣдать къ Князю, а вечеромъ чай пить къ Графинѣ и вообще быть въ высшемъ обществѣ и «un jeune homme très comme il faut» — эти мысли приводили меня въ восторгъ. Это такъ меня занимало въ то время, что всѣ люди подраздѣлялись у меня на два: comme il faut и не comme il faut, и въ камлотовой шинели, какъ учителя мои и Грапъ съ сыномъ, были для меня почти не люди, которыхъ я презиралъ отъ души, не смотря на то, что мысли о нравственномъ достоинствѣ и равенствѣ давно приходили мнѣ. Я даже мечталъ, что, ежели мнѣ вдругъ наступитъ на ногу какой-нибудь manant[138] этакой, какъ я ему скажу, что, ежели бы онъ былъ мнѣ равной, то я бы раздѣлался съ нимъ, но ему я могу отвѣчать только презрѣніемъ. Образцомъ, разумѣется, моихъ свѣтскихъ отношеній былъ мой другъ Дмитрій, который былъ аристократомъ съ головы до пятокъ, былъ comme il faut безъ всякаго труда, хотя любилъ выбирать друзей изъ людей не своего общества и былъ либералъ по убѣжденіямъ, но у него былъ тотъ истинно аристократической взглядъ на низшее сословіе, который позволялъ ему не дѣйствовать въ разладъ съ своими убѣжденіями. Всѣ сословія, исключая общества, къ которому онъ принадлежалъ, и избранныхъ имъ друзей, не существовали для него. —