Онъ имѣлъ много привычекъ, которыя ясно доказывали, что онъ не бывалъ въ хорошемъ обществѣ. Напримѣръ, онъ плевалъ, держалъ руки подъ фалдами сертука, щелкалъ пальцами, когда вдругъ вспоминалъ что-нибудь, смѣялся очень громко — однимъ словомъ, у него были дурныя манеры: однако бабушка всегда говорила, что St.-Jérôme очень милъ; я увѣренъ — будь онъ не Французъ она бы первая сказала, что непозволительно тривіаленъ и сказала бы ему: «вы, мой любезный». —

Только что я услыхалъ голосъ St.-Jérôme’a, я горошкомъ вскочилъ съ постели и сталъ одѣваться. Я его боялся, не потому, чтобы онъ былъ строгъ; но я еще не зналъ, a неизвѣстность страшнѣе всего.

Володя бросилъ книгу, въ которой, я увѣренъ, онъ и прежде ничего не понималъ, такъ сильно должно было быть его безпокойство, и сталъ не безъ волненія въ первый разъ надѣвать синій фракъ, галстукъ и сапоги съ каблуками.— Онъ былъ совсѣмъ готовъ, когда я взошелъ въ комнату, и уже съ шляпой въ рукѣ стоялъ передъ зеркаломъ. St.-Jérôme отошелъ въ сторону съ озабоченнымъ видомъ, чтобы издалека посмотрѣть на него. «C’est bien, сказалъ онъ: partons.[73] Et vous, сказалъ онъ, съ строгимъ лицомъ, обращаясь ко мнѣ: préparez votre thème pour cette après-dîner»,[74] и вышелъ. Володя, выходя, оглянулся на меня и покраснѣлъ. — Должно быть онъ замѣтилъ зависть и досаду въ моихъ глазахъ, или это было отъ удовольствія — не знаю. St.-Jérôme напомнилъ мнѣ о темахъ, можетъ-быть такъ, чтобы сказать что-нибудь, или чтобы показать, что, несмотря и на этотъ важный случай, онъ не забываетъ своей обязанности. Мнѣ же показалось, что онъ сказалъ это, чтобы унизить меня передъ братомъ, показать мнѣ этимъ, что я еще мальчишка. Мнѣ было очень больно. —

Вскорѣ за ихъ уходомъ я услышалъ шумъ подъѣхавшаго экипажа и подошелъ къ окну. Я видѣлъ, какъ лакей откинулъ крышку фаэтона, подсадилъ Володю, потомъ St.-Jérôme’a, какъ закрылъ крышку, взглянулъ на кучера Павла, и какъ кучеръ Павелъ тронулъ возжами вороныхъ, и какъ кучеръ, фаэтонъ и Володя съ St.-Jérôme’омъ скрылись за угломъ переулка.— Когда я увидалъ почтительность лакея къ Володѣ и Володю въ томъ самомъ фаетонѣ, въ которомъ привыкъ видѣть только бабушку, мнѣ показалось, что между нами все кончено — онъ сталъ большой, онъ не можетъ теперь не презирать меня. — Я сбѣжалъ внизъ, чтобы разсѣяться. — Бабушка стояла у окна, изъ котораго еще видѣнь былъ фаэтонъ, и крестила его, у другаго окна Любочька и Катинька съ выраженіемъ любопытства и радости провожали глазами Володю въ фаэтонѣ и синемъ фракѣ. —

Я поздоровался и тотчасъ же ушелъ наверхъ. —

______________

IV.

ВАРИАНТЫ ИЗ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ РЕДАКЦИЙ «ОТРОЧЕСТВА».

* № 1 (I ред.).

Провожая насъ, папа сказалъ Володѣ: «Вы ѣдете одни, надѣюсь, что ты теперь не ребенокъ, не будешь шалить и присмотришь за своимъ меньшимъ братомъ». Мими онъ сказалъ: «присмотрите, chère,[75] и за мальчиками, они еще такія дѣти!» Михею онъ сказалъ, когда тотъ на крыльцѣ цѣловалъ его въ плечико: «смотри, братецъ, чтобы у меня все было въ порядкѣ дорогой, и за дѣтьми смотрѣть хорошенько». Изъ этаго я заключилъ, что отношенія мои къ Володѣ, Мими и Михею были опредѣлены неясно и сбивчиво, и что дорогою я могу пользоваться совершенной свободой.

* № 2 (II ред.).

Поѣздка на долгихъ.

Глава 1.

<Со смертью матери окончилась для меня счастливая пора дѣтства, и началась новая эпоха отрочества. Воспоминанія объ этой эпохѣ отдѣляются отъ предъидущихъ шестью недѣлями, во время которыхъ я ходилъ въ курточкѣ съ плёрёзами, и отличаются отъ нихъ тѣмъ, что я уже не съ тою отрадно-спокойною грустью останавливаю на нихъ свое воображеиіе. Иногда къ воспоминаніямъ этимъ примѣшивается чувство досады и раскаянія: вліяніе нѣкоторыхъ ошибокъ, сдѣланныхъ въ отрочествѣ, теперь еще отзывается на мнѣ, я чувствую тайную связь между теперешнимъ моимъ направленіемъ и тогдашними поступками, и мнѣ тяжело иногда быть чистосердечнымъ и безпристрастнымъ, описывая самаго себя, такъ что чѣмъ ближе ко мнѣ становятся воспоминанiя, тѣмъ съ меньшей ясностью представляются онѣ. Странно, что изъ первыхъ шести недѣль траура мнѣ ясно представляются только однѣ воспоминанія нашего путешествія. Исключая ихъ въ моемъ воображеніи возникаютъ только какія-то смутныя впечатлѣнія грустныхъ лицъ, церковныхъ обрядовъ, черныхъ платій, чепцовъ, надгробныхъ пѣній, шепчущихся, печальныхъ голосовъ и плёрёзъ, плерезъ на рукавахъ, воротникахъ, чепцахъ… вездѣ, вездѣ. — Цвѣтъ немножко уже засаленныхъ бѣлыхъ тесемокъ, которыми обшиты мои рукава, двоящихся въ моихъ, большей частью заплаканныхъ, глазахъ, и тяжелое чувство принужденія, стѣсняющее уже давно возникнувшее во мнѣ желаніе шалить и рѣзвиться, составляютъ самое постоянное и памятное впечатлѣніе за все это время. —>

* № 3 (I ред.).

Разговоры.

Новый взглядъ. III.

Катенька хочетъ идти въ монастырь.

Одинъ разъ послѣ отдыха и обѣда на постояломъ дворѣ, Володя помѣстился въ карету, а наслаждаться бричкой чередъ пришелъ Катинькѣ. Не смотря на ея сопротивленіе, я положилъ за ея спину и подъ нее всѣ наши подушки и, воображая себя ея покровителемъ, гордо усѣлся на своемъ мѣстѣ и выпустилъ правую ногу изъ экипажа. — Катенька, опустивъ хорошенькую бѣлокурую головку, повязанную бѣлымъ платочкомъ, молча сидѣла подлѣ меня и вѣртѣла въ маленькихъ ручкахъ соломенку, пристально слѣдила своими ярко-голубыми глазками за убѣгающей подъ колесами пыльной дорогой. Нѣжное личико ея слегка покрыто нѣжнымъ, розовымъ весеннимъ загаромъ и было задумчиво; выраженіе его не имѣло ничего дѣтскаго. «А какъ ты думаешь, Катинька, сказалъ я ей, какая Москва?»

— «Не знаю», отвѣчала она нехотя.

— «Ну всетаки, какъ ты думаешь, больше Серпухова или нѣтъ?»

— «Больше», сказала она съ видимымъ желаніемъ, чтобы я ее оставилъ въ покоѣ. Я покраснѣлъ и почувствовалъ, что очень глупъ. —

По тому странному инстинктивному чувству, которымъ одинъ человѣкъ угадываетъ мысли другаго, и который бываетъ путеводною нитью разговора, Катенька почувствовала вѣрно, что меня оскорбило ея равнодушіе и, поднявъ головку, дружески обратилась ко мнѣ. — «Что, Николинька, весело вамъ было? Бабушка не очень сердита?»

— «Совсѣмъ нѣтъ; это такъ только говорятъ», отвѣчалъ я: «а она, напротивъ, была очень добрая и веселая. Коли-бы ты видѣла, какой былъ балъ въ ея имянины».

— «А маменька говоритъ, что она ужасно строгая,[76] и все меня стращаетъ Графиней. Да, впрочемъ, Богъ знаетъ, будемъ ли…»

— «Что-о?» спросилъ я съ безпокойствомъ.

— «Нѣтъ, тебѣ нельзя говорить секреты — ты раскажешь».

— «Ну скажи пожалуйста, я, ей Богу, никому не скажу; вѣрно про бабушку?»

— «Нѣтъ, не про бабушку; да я не скажу, ужъ какъ ни проси».

— «Ну, пожалуйста, вѣрно про насъ, а?» сказалъ я, взявъ ее за руку, чтобы обратить на себя ея вниманіе.

— «Ни за что», отвѣчала она, освобождая свою руку. Но я видѣлъ, что ей хочется разсказать свой секреть — только надо было не настаивать.

— «Ну, хорошо. Про что это мы говорили?» продолжалъ я, постукивая ногою о кузовъ: «да, какой балъ былъ у бабушки. Вотъ жалко, что васъ не было. Большіе были и танцовали, а съ какой дѣвочкой мы тамъ познакомились!» и я сталъ со всѣмъ увлеченіемъ любви, которая, несмотря на всѣ треволненія, еще яркимъ пламенемъ горѣла въ моей юной душѣ, описывать подробности моего съ ней знакомства и ея необыкновенную миловидность, умъ и другія удивительныя качества, про которыхъ я, сказать по правдѣ, ничего не могъ знать. Мнѣ очень не нравилось, что Катинька слушала меня очень равнодушно и даже, кажется, вовсе не слушала. Я и впослѣдствіи замѣчалъ въ себѣ нѣсколько разъ эту замашку: женщинамъ, которыя мнѣ нравились, безъ всякой видимой цѣли разсказывать про мою любовь къ другимъ. Это бывало всегда моимъ любимымъ разговоромъ, и я до сихъ поръ не знаю, какихъ ожидалъ я отъ этаго послѣдствій, и что находилъ въ томъ любезнаго.

Итакъ, Катенька какъ будто не слушала меня. Я кончилъ свои признанія и замолчалъ. Мнѣ опять стало неловко. Видно было, что между нами стало мало общаго. Я болталъ ногой около колеса съ намѣреніемъ доказать свою храбрость.