— А ну, что это у вас, покажите.
Оп взял бутылку, посмотрел и, улыбаясь, возвратил мне.
— Вот попадетесь когда-нибудь, профессиональная спиртоноша…
Я вообще не особенно робкая, но перед Корниловым всегда как-то робела.
…По субботам местный батюшка приходил служить всенощную в тюрьму… Составили свой хор, и Антон Иванович очень гордился, что пел в нем. Это его старое «ремесло».
В камере Антон Иванович сблизился с Романовским, доверенным лицом Верховного и убежденным корниловцем. Однажды он сказал: «Могут расстрелять Корнилова, отправить на каторгу его соучастников, но «корниловщина» в России не погибнет, так как «корниловщина» — это любовь к Родине, желание спасти Россию, а эти высокие побуждения не забросать никакой грязью, не затоптать никаким ненавистникам России». В камере чаще всего обсуждался вопрос о судьбе революции. Марков как-то сказал Деникину и Романовскому: «Никак не могу решить в уме и сердце вопросы — монархия или республика? Ведь если монархия — лет на десять, а потом новые курбеты, то, пожалуй, не стоит..» В этой связи Деникин замечал, такие настроения вынашивала та часть русского офицерства, которая пыталась определить, «где проходит грань между чувством, атавизмом, разумом и государственной целесообразностью».
Между тем Керенский требовал от Следственной комиссии ускорить окончание дела корниловцев, ограничившись установлением вины лишь главных лиц и не вдаваясь в вопрос о корниловском движении, чтобы правительству не остаться вообще без офицеров. Однако Шабловский, назначенный ее председателем не Керенским, а самим Временным правительством, не придавал его распоряжениям решающего значения и по своему усмотрению определял «меру пресечения» и порядок содержания арестованных. Но обстановка в Быхове стала накаляться. Случалось, солдатские эшелоны, следовавшие через его станцию, предпринимали попытки расправиться с «корниловцами». Трагедию предотвращали расквартированные в городе части польского корпуса. Его командир генерал И. Р. Довбор-Мусницкий, считая свои войска иностранными, приказал им не вмешиваться во «внутренние русские дела», но защищать арестованных генералов, не исключая вооруженного отпора.
Поэтому местная просоветская печать потребовала вывода корниловцев в местечко Чериков, находившееся в 80 километрах от железной дороги, где располагались четыре распропагандированных запасных батальона, и удаления текинцев. Начальник могилевского гарнизона генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат близкого сподвижника Ленина В. Д. Бонч-Бруевича и сам весьма большевизировавшийся, поддержал такие настроения и предложил Керенскому перевести узников в Могилевскую тюрьму. Показательно, что в 1905–1907 гг. через печать М. Бонч-Бруевич призывал к бессудному истреблению мятежных элементов. Быховцы, отыскав книжку, составленную из его статей того времени, направили ее Могилевскому совету с надписью примерно такого содержания: «Дорогому Могилевскому совету от преданного автора». В адрес текинцев поступила инспирированная телеграмма: «Закаспийскую область постиг неурожай, а вашим семьям угрожает голод». Корнилов срочно обратился к Каледину с просьбой незамедлительно оказать помощь хлебом семьям текинцев.
В стране царили хаос и анархия. Власть Временного правительства, по словам горьковской газеты «Новая жизнь», ограничилась пределами Зимнего дворца. Керенский превратился в одинокую трагическую фигуру. Петроградский совет, с сентября возглавлявшийся Л. Д. Троцким, требовал передачи власти пролетариату и беднейшему крестьянству. Ленин вел подготовку вооруженного восстания. Народ жаждал хлеба, земли и мира, все больше склоняясь на сторону тех, кто обещал их громче всех. Разваливалась Россия. Нарастала волна сепаратизма в Туркестане. Финляндия, Украина, Литва, Латвия, Польша выступали за суверенитет. В газетах мелькали зловещие заголовки: Самосуды, Погромы, Анархия, Беспорядки. Ураган социальных страстей особенно свирепо бушевал в прифронтовой полосе. Вот как начальник Кавказской туземной дивизии описал атмосферу тех дней в охранявшейся ею Подольской губернии: «Теперь нет сил дольше бороться с пародом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, по и крестьянские имения… В каждом селе развито винокурение, с которым пет возможности бороться вследствие массы дезертиров. Самая плодородная страна — Подолия — погибает. Скоро останется голая земля». ЦИК советов в октябре отмечал: «В различных местностях России толпы озлобленных, темных, а часто и отуманенных спиртом людей, руководимые и направляемые темными личностями, бывшими городовыми и уголовными преступниками, грабят, совершают бесчинства, насилия и убийства… Может считаться точно установленным, что во всем этом погромном движении участвует смелая и опытная рука черной контрреволюции… Погромная антисемитская агитация и проповедь вражды, насилия и ненависти к инородцам и евреям являются, как показал опыт 1905 года, наилучшей формой для торжества контрреволюционных настроений и идей».
В деревне делили землю, полыхали огнем помещичьи усадьбы, дорезался племенной скот, доламывался инвентарь. В городе социализировались и закрывались заводы и фабрики, стремительно росла безработица, начинался голод. Послы Франции, Англии и Италии потребовали от Керенского отчета о расходах оказывавшейся России материальной помощи для восстановления порядка в стране и воинского духа в армии, подавления большевиков. Государственная экспедиция допечатывала девятнадцатый миллиард бумажных обесценившихся рублей. Погромы банков приостановили вклады, нарушили кредитный оборот и вызвали хроническое состояние денежного голода.
Предельно ослабевшее Временное правительство утратило способность держать власть в своих руках. А у либералов и революционных демократов не оказалось сил, чтобы подхватить ее. Только большевики ловко вытаскивали рыбку из мутной воды, бросая в массы с неизжитой рабской психологией и тотальной неудовлетворенностью существующим положением пленительные лозунги: «Власть — трудящимся», «Заводы и фабрики — пролетариям», «Земля — крестьянам», «Окончание войны и мир — солдатам». Они кружили головы, создавали атмосферу непротивления и паралича. Народ, свершивший демократическую революцию, вся страна подписывали себе приговор. Видный социалист-меньшевик Ф. Ф. Дан (Гурвич) (1871–1947) отразил эти иллюзии тогда четче других: «Предстоящее выступление большевиков, несомненно, поведет страну к катастрофе, по бороться с ними революционная демократия не станет, ибо если большевистское восстание будет потоплено в крови, то кто бы ни победил — Временное правительство или большевики — это будет торжеством третьей силы, которая сметет и большевиков, и Временное правительство, и всю демократию». А левые эсеры и большевики тогда подписали соглашение, обещавшее последним полную поддержку при их революционных выступлениях вне советов.
Большевистский переворот. Зарождение белого движения
25 октября большевики подняли вооруженное восстание. Перед тем Временное правительство издало приказ об отправке на фронт войск Петроградского гарнизона, привыкших к столичной вольнице. Большевистский Военно-революционный комитет (ВРК), руководимый Троцким, издал антиприказ, призвавший солдат не выполнять распоряжение правительства. К ним присоединились матросы Кронштадта и рабочая красная гвардия. Правительство осталось без вооруженной силы. Против большевистской опасности выступили только военные и юнкерские училища. Керенский вызвал части из окрестностей столицы. Но распропагандированные большевиками, они отвергли его призыв. 1-й, 4-й, 14-й Казачьи полки заявили о нейтралитете, выгодном большевикам. Второй Всероссийский съезд советов рабочих и солдатских депутатов 25–26 октября принял декреты о земле и мире, создал свое временное правительство до созыва Учредительного собрания — Совет народных комиссаров (СНК), который тотчас распорядился об аресте «изменников народа и революции». Керенский бросился на фронт. Но встретил поддержку только генерала П. Н. Краснова, которого он тотчас назначил командующим армией из… 700 казачьих сабель и 12 орудий. Находившийся в Петрограде Алексеев тщетно пытался переломить обстановку в пользу антибольшевистских сил. На конспиративной квартире его вдохновлял на борьбу Б. В. Савинков, который с пафосом произнес следующие слова: «…Генерал, я вас призываю исполнить свой долг перед Родиной. Вы должны сейчас же со мной ехать к донским казакам, властно приказать им седлать коней, стать во главе их и идти на выручку Временному правительству. Этого требует от вас Родина». Многие офицеры повели войска против казаков Краснова. Большевики взяли верх.
