Маша осталась в Муратово. Звонила Наталья Леонидовна – нарочно когда родители на работе, чтобы Маше пришлось ответить самой – спрашивала, когда она вернётся. Маше и хотелось сказать «никогда», но было неловко отыгрываться на свекрови. Она помедлила, ответила: не знаю, добавила – папа не пускает: пусть знают, что отец теперь в курсе.

Алексей не звонил – что, впрочем, было предсказуемо. После каждого избиения он исчезал, забивался в угол, признался однажды – когда отпускает ярость, сперва пустота, полное опустошение, как после бурного соития; но по мере того как возвращается сознание, накатывает ужас перед тем, что натворил, мучительный стыд. «Потом – поиски оправданий», – подумала тогда Маша, но вслух ничего не сказала.

Каялся муж очень убедительно: долго стоял в дверях с очередным букетом – она избегала смотреть, занималась детьми, пыталась делать обычную домашнюю работу. Но всё валилось из рук, в замешательстве она бросала дела на середине, хваталась за новые. Всё это время Алексей смиренно стоял в дверях. Знал: ещё немного, и она сдастся – рухнет, обессиленная, на стул или кровать, заплачет, спрячет в руках это невыносимо отчуждённое лицо. Вот тогда-то он и покинет свой пост, опустится на пол перед её скорбной фигуркой, положит на колени цветы, прошепчет своё трогательное картавое «прости»…

Это чёртово «прости» действовало на неё как взорванная плотина. Рыдая, она выкрикивала свои жалобы и обвинения, не могла этого не делать – накопившаяся за высокой стеной терпения масса женского горя стремилась заполнить все низины и, прежде чем вернуться в привычное русло, смыть с берегов страх, стыд и боль. Понурив голову, Алексей сначала только смиренно молчал. Но едва рыдания затихали до всхлипов и руки опускались на колени, он, обцеловывая эти безвольные руки (запястье, каждый пальчик, ладонь и место пульса с голубеющими под кожей жилками), принимался шептать ласковые слова и, рано или поздно, произносил: «Но зачем ты…». Далее следовало, изрядно смягчённое и сдобренное изящными виньетками, оглашение Машиной вины. Как правило, это был какой-нибудь пустяк, который, по ему одному ведомым причинам, вывел мужа из себя. Пока ещё любила, она и сама пыталась его оправдать: времена пришли совсем уж постные, мир вокруг стремительно распадался – мир пускай нежирного, но гарантированного благополучия, казавшийся незыблемым, как материк. Зарплаты перестало хватать даже на самое необходимое, она стремительно сжималась, как шагреневая кожа, возвращался натуральный обмен, только теперь он назывался модным словом «бартер». Сидя дома с детьми, Маша понимала, как мало она может помочи мужу в его усилиях прокормить семью, и, как это часто бывает с женщинами, не могла не чувствовать себя обузой.

Ну и было ещё одно, в чём Маша не призналась бы и самой себе: она очень любила эти первые дни после примирения. Положа руку на сердце, только в эти дни она была исчерпывающе и безмятежно счастлива. Этот был своего рода медовый месяц, несравненно более упоительный, чем тот, первый, после свадьбы, когда оба ещё мучительно краснели от собственной наготы и неловкости. Но и помимо ласк, теперь довольно искушённых, жизнь в эти моменты превосходила даже наивные девичьи мечты: Алексей предупреждал её желания, с готовностью помогал по дому, нянчил сына, играл с дочкой, сыпал комплиментами по случаю и без. Маша внутренне затихала, боясь неосторожным словом или движением разрушить этот хрупкий лучезарный эдем – просто упивалась блаженством, думая только об одном: почему так не может быть всегда?

Но этому блаженству всегда наступал конец. Приходил он незаметно, без какого-то видимого перехода. Просто однажды она ловила себя на том, что голос мужа становится суше, а смиренные просьбы превращаются в приказы…

Положив трубку, Маша ещё долго сидела рядом с телефоном, глядя во двор на палисадник и соседский забор. Мимо окна прошаркала Фаддеевна, выглянула за ворота, постояла. Когда шла обратно, увидала Машу в окне, поднялась на крыльцо, вошла. Взяла на руки привычно орущего Петьку – он тут же затих, затихла и Верка: взобралась с ногами на стул, уставилась на эту диковину.

– Голова у него болит, – прошамкала Фаддеевна. – Гляди, как вéнки-то вздулись…

– Голова?.. – Маша очнулась от своих невесёлых мыслей. – Что же делать, бабуля?

Фаддеевна положила сухую руку на Петькину макушечку. Тот закрыл глазёнки и сразу обмяк.

– Что делать… – Она помолчала, задумалась. Тихонько опустила заснувшего ребёнка на кровать. – Делать надо было раньше, говорила я Ольге. А теперь только Богу молиться, авось разрешит…

Оля как-то сразу поняла, что речь не о Петьке – о ней. На губах толпилась тысяча вопросов, она даже набрала уже воздуха, но, задержав дыхание, сказала только:

– Бабуль… А не побудешь ты с ними часок? Я в церковь схожу.

Фаддеевна посмотрела на внучку, потом на Верку.

– Ну, ступай…

Торопливо собираясь, Маша слышала бабкину воркотню – Фаддеевна, жившая в своей пристройке затворницей, имела обыкновение размышлять вслух. Иногда её собеседником было радио, и в тёплое время, когда дверь времянки стояла открытой, Маша слышала, как бабушка беседует с дикторами «о государственных делах». Выходило презабавно, иногда, затаившись, она даже слушала минуту-другую бабкины реплики – они выдавали цепкую крестьянскую смётку и едкий, солёный юмор. Вот и теперь Фаддеевна завела свой разговор, как думала Маша, с тихо бормочущим телевизором. Она была уже в дверях, когда, в образовавшейся паузе, расслышала:

– …Не ровня мы им. Чёрная кость! Ну и бесы, опять же… Гордыня бесовская.

Едва ли это относилось к услышанному по телевизору, подумала Маша, и всю дорогу до храма – полем и через село – перекатывала на языке подслушанную чёрную косточку.

Это был первый раз, когда бабушка высказалась вслух о её замужестве.

За месяц с небольшим в родительском доме Маша отошла, разгладилась тревожная складка меж бровей, прежде не исчезавшая даже во сне, развернулись плечи. Её словно бы долго держали скомканной в тесном сундуке, а теперь наконец вынули, вытряхнули страхи и обиды, как следует выстирали, отполоскали и оставили сушиться на свежем ветру.

Стал спокойней и Петька, он теперь только раз просыпался за ночь – Маша давала ему грудь, у которой он, сытый, и засыпал: больше не приходилось часами вышагивать с ним из угла в угол в тщетных попытках унять этого крикуна. Щёчки его округлились, он начал лепетать и улыбаться при виде матери.

Маша с бабушкой дважды ходила к обедне и причастию. Эти посещения оказывали на неё странное действие: всё время, с той минуты, когда она, осенив себя крестом, входила под своды, и до самого конца службы из глаз её текли и текли тихие слёзы – не было ни спазмов, ни рыданий, а только эта вот солёная вода, которую она, не имея платка, смущённо отирала руками, пока однажды к ней не подошла светлого и кроткого вида старушка и, протягивая аккуратно сложенный клетчатый кусочек полотна, не сказала:

– Ты плачь, дочка, плачь! Это хорошо. Грех со слезами выходит…

Грех… Склоняясь у исповеди, она честно спрашивала себя, нету ли на её совести этого самого греха, искала и не находила. Она всех любила, и мужа прежде всех других, честно старалась быть ему хорошей женой, не гневалась, не злословила, не ленилась… Ну вот разве что чревоугодие – вкусно покушать Маша любила всегда, но ведь не за это же, в самом деле, обрушивались на неё мужнины кулаки?

Между тем надо было что-то решать. Дома об этом не говорили, было понятно и так, что родители на её стороне, а молчат только оттого, что не ходят брать на себя бремя этого выбора, его она должна сделать сама, но ответа всё не было. Однажды, набравшись смелости, Маша обратилась к священнику: как ей быть, если муж бьёт? Батюшка, которого она перехватила в церковном дворе, посмотрел в её заплаканное лицо, отвёл в сторону.

– Венчаны?