— Вертинский! — крикнула Ляля и запела, покачиваясь в такт, наклоняясь к клавишам.

Но не облегчение принесла музыка — смятение. Громкие звуки, странные слова, впервые сейчас Егором услышанные, и голос, незнакомый голос, появившийся вдруг у Ляли — натужный, сделанный… Не фальшивый, именно сделанный, как бы искусственно ей кем-то данный. Все надрывало, резало; Егор почувствовал себя потерянным, неуместным, ненужным. Ляля за пианино выглядела совсем взрослой и какой-то чужеватой, словно ее подменили. Егор не узнавал ее.

И тогда с потухшей елки

Тихо спрыгнул желтый ангел…

Все из другого, из благополучного, вылощенного мира, из странного, непонятного… И Ляля переселилась туда, она там живет… Егор понимает: она играет для него, но знает, что перелететь в тот мир за ней не может, и поэтому она уходит, уплывает, отдаляется…

Кончила, подсела к печурке, согревая руки исчезающим теплом… А пение все звучит, и Егор все видит ее отдалившейся.

— Я песенки эти из эвакуации привезла… — говорит Ляля.

Егор с удивлением открывает для себя, что голос у нее прежний, знакомый, и Ляля двоится, потому что комнатка доверху наполнена тем, другим голосом.

— Рядом жила соседка — у нее был целый чемоданчик пластинок Вертинского и патефон. Из Харькова привезла. Когда уезжала оттуда, схватила что подвернулось, побежала на вокзал к последнему эшелону. И представляешь, какой ужас: только площадь перешла — бомба в дом. Сама видела: рухнула стена с ее окнами… Ее муж собирал Вертинского. Он погиб еще в первые дни. И у нее это самое дорогое. Схватила, говорит, бессознательно, только потом поняла…

Мы заводили, заводили… Тем и живы были — музыки больше никакой…

И я запомнила все до нотки, до словечка. Меня сейчас нарасхват приглашают петь. Представляешь, голоса никакого, а пою — просят на бис! Всех знакомых обошла, теперь по незнакомым пою. Тебе нравится? Не мое пение — Вертинский?..

Егор с боязнью этого вопроса ждал и, когда Ляля задала его, в смятении отвел глаза, долго мучительно молчал.

— Ну, Егорушка, скажи хоть слово! Я пою, стараюсь, а ты молчишь. Не аплодисментов прошу. Нравится? Нет?..

Егор сжался, сделалось совсем жарко, и все ж он заставил себя выдавить с натугой найденные слова — и сам их испугался:

— Какой-то странный… — И, сам того не желая и не веря, что говорит, продолжил: — Он как… он вроде какао сейчас… Пьешь и не веришь… точно сказку слушаешь — все неправда…

Ляля склонила голову, едва заметно улыбнулась — так, одними кончиками губ. Егор уловил в улыбке этой снисходительность — и сделалось обидно. Он понимал, что обижаться нельзя, на Лялю нельзя обижаться.

— О, чай совсем остыл! Почему не пьешь? Разве зря мы столько бумаги сожгли? Ну съешь еще коржик. Напоследок, на дорожку. Сейчас придут папа с мамой.

И верно, очень скоро — шаги в коридоре.

Михаил Сергеич показался Егору совсем дряхлым стариком — так сгорбился, полысел, но — удивительно — улыбка совсем молодая и в движениях сила. Быстро расспросив о домашних и особенно о письмах от отца, он тотчас перешел к делу: взвесил на старинном безмене картошку — четыре раза по десять фунтов, помог перевязать мешок — все с шутками, с веселыми и дельными советами.

Мама Лялина по-прежнему выглядела красавицей, и Егор очень ее стеснялся. Она завернула оставшиеся коржики, незаметно сунула в сумку и шепнула что-то дочери. Пока Егор возился с мешком, Ляля принесла две сахарных свеклины — и тоже в сумку. Мама подробно рассказала рецепт приготовления коржиков и заставила Егора повторить, и только после этого стали прощаться.

Ляля вызвалась его проводить до трамвая — так ближе, чем тащиться с мешком к метро.

Только за дверью парадного он почувствовал облегчение, тяжесть и дурное настроение начали отдаляться; Егор вдруг свободно и даже пространно стал говорить, удивляясь собственной запоздалой находчивости.

Но поговорить не удалось. К его огорчению, подошел трамвай. Ляля в последний миг чмокнула его в щеку и помогла забросить мешок на площадку.

Они никогда не целовались, и этот первый ее поцелуй поразил. Егор опомнился, когда Ляля была далеко и сквозь щель в фанере окна виделись мелькавшие сугробы.

Даже не столько поцелуй поразил, сколько легкость, с какой Ляля чмокнула его в щеку.

12

…Неловко приподнялся на левой руке, сел, прислонившись к подушке. Первый раз сел сам по-настоящему. Утренний свет. Бледное, но уже не такое, как раньше, не серое лицо. И в улыбке не было мучительности, которая всегда угадывалась.

Стриженая голова ершится короткими волосами, на щеках светлая поросль.

— Алька, у тебя усы.

— Усы?

— Настоящие усы.

Алик провел по подбородку, потрогал усы, улыбнулся бездумно, рассеянно.

Какое славное сегодня утро.

— Слушай-ка, Егорий, может, побреемся?

В туалетном столике — отцовская бритва «Жиллет» и — на счастье — острое лезвие в конвертике, запрятанное под пачкой тупых.

Алик увидел, попросил подержать. Сам он бриться не мог, просто хотел посмотреть отцовскую вещицу. Медленно поворачивал в пальцах, вспоминал, наверное, как никель этот каждое утро посверкивал, бывало, у отцовской щеки. Отец умер в сорок втором от недоедания. Пожилой человек, его одолевали застарелые болезни, голод их подхлестнул… Егор знал — и сразу понял, почему Алик перестал улыбаться.

Наталья Петровна принесла бутылочку жидкого мыла, черного и вонючего; Егор капнул в мисочку, тоже отцовскую, и стал взбивать пену облезлым помазком. И подумалось: какая несправедливость — вещи живут, а хозяина их нет. Вещи должны уходить вместе с людьми.

Лезвие оказалось не очень острым. Алик постанывал от боли, и, пожалуй, сейчас это было даже кстати — отвлекало от печальных мыслей. Егора с непривычки прошибла испарина. Побрил одну щеку — а устал, будто пилил дрова. Наталья Петровна стояла рядом и помогала советами, от которых Егор совсем изнемогал. В конце концов она предложила сделать перерыв или совсем отложить бритье второй щеки до завтра…

— О-о-о, как дерет! — стонал Алик. — Брей, брей! Что ты, мама! Сегодня Сонечка придет, а я как идиот, побрит наполовину…

— Ах да, Сонечка!

Егор никогда этого имени не слышал.

— Какая Сонечка?

Пока он выщипывал клок на подбородке, Алик, стеная, объяснил, что это медсестра, ее прислал врач, знакомый Женьки.

Егору неприютно сделалось, неприкаянно. Опасения смутные, предчувствия, что-то похожее на ревность. Он был так привязан к Алику, что даже возможность его отдаления пугала. Девушка могла стать причиной отдаления… В самом упоминании незнакомого имени крылась тревога.

Когда Наталья Петровна вышла, он недоверчиво спросил, давно ли бывает Сонечка и почему Алик сразу про нее не сказал.

Ответ показался подозрительным, подтверждающим опасения, хотя Алик только-то и сказал, что Сонечка была один раз.

Тут бритье бороды закончилось. Егор принялся взбивать мыло для усов.

Алик попросил зеркальце, повертел головой, сказал нерешительно:

— А усы… вроде ничего…

И верно, при выбритых щеках усы выглядели совсем иначе. Этакую бывалость придавали. Егор тотчас заметил и поддержал друга — и позавидовал: у самого только пушок пробивался…

Тут вошла Наталья Петровна.

— Усы? Да ты что, Алик!

Подошла ближе, посмотрела с разных сторон, покачала головой.

— Как знаешь. Будто и ничего… Папа тоже носил усы. — Погладила по ежику волос. — Подумать только — все был мальчик, мальчик… И уже усы…

Егор ножничками их поправил немножко снизу, отстранился на вытянутую руку, рассматривая, в уголках еще ущипнул по волоску.

Потом он ушел в кухню мыть бритву, а кисточку и чашечку не стал, чтоб мыло не пропало зря — пригодится на другой раз… И задребезжал звонок-вертушка.

13