Теперь я обратила внимание на женщину, вышедшую из-за двери и наблюдавшую за мной. Странно было смотреть на неё – мою собственную тень.

Эмерсон опустил ноги на пол и сел. Дальнейшие усилия явно превосходили его возможности; лицо было пепельно-бледным, а руки беспомощно болтались. Сама попытка двигать ими, очевидно, была невероятно болезненной. Он перевёл глаза с меня на женщину у двери и вернулся ко мне, но не промолвил ни слова.

– Отпусти меня, – прошептала женщина. – Если ваши люди поймают меня, я отправлюсь в тюрьму... или ещё хуже... Умоляю, ситт! Я ведь пыталась помочь ему!

– Уходи, – ответила я. – И закрой за собой дверь. – Бросив последний сверкающий взгляд на Эмерсона, она повиновалась.

Наконец, наконец-то я могла оказаться там, куда стремилась всей душой. Я бросилась к мужу и упала на колени рядом с ним. Чувства не давали мне ни дышать, ни говорить.

Он невозмутимо смотрел на меня, слегка нахмурившись.

– Даже одна женщина в брюках может сбить с толку, но две – явный избыток для человека в моём состоянии. С вашего разрешения, мадам, я позволю себе воспользоваться свободой от пут, чтобы... Ах, чёрт побери!

Это было его последнее слово, горькое признание неспособности выполнить задуманное. Он рухнул на колени и без сознания свалился лицом вниз на пол.

Я была слишком потрясена, чтобы предотвратить это. Пистолет выпал из моей безжизненной руки. Но я снова подняла его, направив на дверь, поддерживая другой рукой голову Эмерсона. И тут крик Абдуллы возвести мне о появлении наших спасителей. Абдулла ворвался в дверь и остановился, триумфальное выражение лица сменилось ужасом:

– Вы плачете, ситт! Аллах милостив… неужели он...

– Нет, Абдулла, нет, гораздо хуже! О, Абдулла, он меня не узнаёт!

ГЛАВА 7

Брак должен быть

сбалансированным тупиком

между равными противниками.

Конечно, я не имела в виду именно то, что сказала Абдулле. Может, конечно, случиться что-нибудь и похуже смерти, но таких случаев мало – во всяком случае, необратимых. Я бы охотно исходила Египет вдоль и поперёк в поисках расчленённого тела моего мужа, будто Исида, разыскивающая Осириса^[133]; я бы с радостью взяла лиру Орфея и спустилась в самые глубины Гадеса, чтобы вернуть Эмерсона обратно^[134] – если бы это было возможно. К сожалению, этого не случилось; к счастью, в этом не было необходимости. В конце этого стигийского туннеля^[135] виднелся свет. Пока мой муж жив, возможно всё. И тем, что возможно, займётся лично Амелия П. Эмерсон.

Требовалось время, чтобы привести мысли в порядок. И первая задача состояла в том, чтобы успокоить Абдуллу. Он сидел на земле и ревел, как ребёнок – и от облегчения, и от горя из-за того, во что превратился его герой. Затем он захотел вскочить и убить ещё кого-нибудь, но не нашлось никого подходящего. Победа была полной, и поскольку наши люди не намеревались брать пленных, выжившие в битве сбежали, уковыляли или уползли. Среди беглецов, как я с огорчением убедилась, оказался и главарь.

– Но мы найдём его, – скрипел зубами Абдулла. – Я видел его в поединке, прежде чем он убежал, пуля из его оружия ранила Дауда. Я не забуду. И Эмерсон узнает...

Тут он запнулся и вопросительно взглянул на меня.

– Да, – твёрдо ответила я. – Так и будет. А теперь, Абдулла, хватит болтать и приди в себя. Надеюсь, Дауд ранен не опасно? А другие?

Каким-то чудом ни один из наших защитников не погиб, хотя некоторые были ранены. Дауд, вскоре присоединившийся к нам, демонстрировал кровь на рукаве, как знак чести, и настаивал на том, чтобы помочь нести носилки с Эмерсоном. Я абсолютно не хотела его передвигать, но альтернативы были неизмеримо опаснее: оставаться там мы не могли, а в деревенские дома я бы и паршивую собаку не поместила. Эмерсон по-прежнему находился в глубоком забытьи и не шелохнулся, даже когда тележку, реквизированную Абдуллой, порядком трясло по пути к берегу реки.

Само собой разумеется, что я на минуту не отходила от него. Хотя я и не захватила с собой аптечку, мои знания (высмеиваемые Эмерсоном, хотя ему самому частенько приходилось прибегать к ним) давали понять, что сердце бьётся сильно и ровно, а дыхание, хотя и поверхностное, не является признаком катастрофы. Наркотики, которыми его пичкали, вполне объясняли нынешнее состояние, но у меня были основания подозревать, что ему, кроме всего, давали недостаточно пищи и воды. Раны были поверхностными, за исключением ушиба на затылке. Он-то и беспокоил меня больше всего, потому что, очевидно, был связан с потерей памяти.

То, что я считала удачной уловкой с целью избежать неудобных вопросов, оказалось ужасной правдой. Эмерсон не бредил и не сошёл с ума, его замечания были рациональными, а разум ясен. За исключением одной, но достаточно важной детали.

Когда мы подошли к усадьбе, я увидела огни во всех окнах – от подвальных до чердачных. Я побежала вперёд, чтобы поскорее устроить Эмерсона со всеми возможными удобствами. Когда я добралась до ворот, там уже стоял Сайрус.

Не буду пытаться воспроизвести его лексику. Американские ругательства, судя по всему, не имеют никакого отношения ни к родному, ни к любому другому известному мне языку. Я хотела, чтобы меня выслушали, но не могла остановить поток его красноречия. До тех пор, пока носилки с драгоценной ношей не оказались у Сайруса перед глазами, и тот не умолк со звуком, который должен был повредить ему горло.

Воспользовавшись этим кратким параличом речи, я заявила:

– Никаких вопросов, Сайрус. Помогите мне уложить его в кровать. Врач скоро появится. Я отправила за ним Дауда, когда мы шли через Луксор.

После того, как я уложила своего измученного супруга в постель (ибо не позволила бы никому иному выполнить эту болезненную процедуру), Сайрус присоединился ко мне. Скрестив руки, он застыл, глядя на Эмерсона. Затем наклонился вперёд и приподнял одно запавшее веко.

– Одурманен.

– Да.

– А что с ним ещё не так?

Я сделала всё, что могла. Закрепив, наконец, повязки, обёрнутые вокруг его изорванных запястий, я откинулась на спинку стула и набралась мужества признать мучительную правду.

– По-видимому, они поняли – как и любой, кто знает Эмерсона – что пытка только усилит его сопротивление. Он не получил серьёзных ранений, кроме... Помните – после письма мы решили, что он, очевидно, притворяется потерявшим память. Он не притворяется, Сайрус. Он... он не узнал меня.

Сайрус со свистом втянул воздух. Затем произнёс:

– Опиум вызывает странные изменения сознания.

– Он был полностью в своём уме. Его ответы – достаточно здравыми; вернее, здравыми для Эмерсона. Бесконечные оскорбления и саркастические замечания в адрес человека, который держит узника в цепях, вероятно, не самое мудрое поведение.

Сайрус коротко рассмеялся.

– Классический стиль Эмерсона. Но тогда...

– Ошибка исключается, Сайрус. Если бы так! Но глядеть мне прямо в лицо, называя меня «мадам», а до того сказать, что никогда не стал бы чёртовым болваном, обременившим себя женой…

Попытки Сайруса успокоить меня прервало прибытие доктора. Не напыщенного маленького француза, с чьими сомнительными медицинскими познаниями мне уже приходилось сталкиваться^[136], но англичанина на пенсии, из-за здоровья выбравшего более тёплый климат. Очевидно, он достиг желаемого эффекта. Хотя его борода была седой, а тело – болезненно худым, передвигался он с юношеской энергией, и его диагноз уверил меня в том, что нам посчастливилось с врачом.

Мы можем только ждать, сказал он, чтобы последствия опия рассеялись. Несмотря на то, что дозировка была большой, пациент не находился под её влиянием слишком долго. Поэтому существовала надежда – с учётом великолепного телосложения – что процесс выздоровления не будет ни продолжительным, ни излишне трудным. Единственной серьёзной травмой была рана на затылке, но это волновало доктора Уоллингфорда меньше, чем меня.