Типичная для бомбейского чиновника, строго размеренная, заполненная обязательными пустяками жизнь кажется Хавкину чуточку смешной. И все-таки ему мил этот дом. Может быть, потому, что сам он никогда не имел своего. Переезд в коттедж из трех комнат так и не состоялся. Некогда. Опыты отнимают все время. Доктор Сюрвайер и мистер Девис сначала напоминали ему об этом, но потом, кажется, смирились. Зато уже в середине декабря он смог продемонстрировать им первую удачу: крыс, которых вакцина полностью предохранила от чумы. Кажется, в этот день доктор Сюрвайер и его шеф уверовали, наконец, в силу препарата. Во всяком случае, вернувшись к вопросу о квартире, они заговорили о ней в том смысле, что такой ученый, как мистер Хавкин, уже не имеет права обходиться плохонькой комнатушкой. Ну что ж, в их устах это, пожалуй, прозвучало как похвала его исследованиям. Но сегодня он покажет им кое-что поинтереснее. Сегодня желтоватая жидкость из стеклянных колб с пепельным осадком на дне должна доказать, что она - лекарство не только для крыс. Сам-то он давно в этом убежден. Надо только выяснить, в каких дозах препарат ядовит для человека. Вопрос о дозах - немаловажная проблема. Тому, кто предлагает лекарство, прежде всего надо быть уверенным, что оно не вредит. Слава богу, сегодня к вечеру с этим будет тоже покончено. Покончено… Кто только знает как?…
Но что бы ни случилось, он привязался к этому дому и к его хозяевам. Философы XVI - XVII веков воспитали в старом враче терпимость к мнениям инакомыслящих. Он, например, уважает эксперимент и понимает: не всякий опыт можно бросить на полдороге. Благодаря этому Хавкину прощаются постоянные опоздания к столу. Независимость представлена и семнадцатилетней Мэри. Сюрвайер (опять-таки, видимо, у своих философов) вычитал, что запреты и насилие не приносят родителям желаемого результата, и не противится капризам дочери.
- Налей мне еще, Мэри.
- Пожалуйста, папа. Сахара побольше?
Сюрвайер отложил бомбейскую газету. Запрет вести серьезные разговоры не распространяется на газетные новости. Но сегодняшний номер не содержит ничего интересного. Значительно более серьезного размышления требуют личные дела доктора. Да, он не противится капризам дочери. Но, кажется, его доброта вовсе не идет девочке впрок. Иначе как объяснить ее решение стать медицинской сестрой? Чумной госпиталь Джамшеджи Джиджибхай, правда, предназначен не для темнокожих, а только для парсов. Эти огнепоклонники, во всем подражающие европейцам, более или менее чистоплотны. Но кто все-таки подал ребенку странный пример? И откуда вообще проникают в дом эти тлетворные и рискованные мысли?
- Я палью вам еще чашечку, мистер Хавкин. Вы разрешите?
Стоит ли спорить с отцом, который все еще видит в ней только ребенка. У папы странная логика: его нисколько не удивило, если бы она пожелала выйти замуж. Но работать в госпитале, видите ли, для девушки безнравственно. Почему? Разве она не прослушала курсов для сестер здесь же, в колледже? И разве отец не знает, что госпитали переполнены больными и буквально задыхаются от недостатка медиков? Примеры… Их хватит на целую жизнь. Примеры самопожертвований каждый день подают сестры, санитары, врачи госпиталя. У постели больного никто не вспоминает ни о его расе, ни о происхождении. Работа, конечно, нелегкая, но это настоящая работа. Папа не имеет представления, как ей порой тяжело приходится. Утром на койке лежит один больной, к вечеру другой. Врачи не успевают даже осмотреть всех, кого привозят, а о каких-нибудь исследованиях не может быть и речи. Не хватает лекарств, не хватает санитаров, и умершие часами остаются на койке в окружении живых… И все же она не уйдет оттуда. Ни за что. Причин много. И среди них та, между прочим, про которую никто не должен знать: ей очень, очень хочется, чтобы мистер Хавкин уважал ее. Просто уважал…
- Вам не нравятся тосты, мистер Хавкин?
И опять эта улыбка: девочка и девушка в одном лице. Она прекрасно знает, что тосты ему нравятся. Очень нравятся. И кофе тоже. Просто ей не терпится растопить ледяное молчание утренней трапезы. Незаметно для отца Мэри легонько прикасается к часикам, что висят у нее на груди. Это значит, что до ухода на дежурство она несколько минут хотела бы поговорить с доктором. Условный жест означает не только приглашение, но и «клятву», что беседа будет совсем коротенькой. Да, да, Мэри помнит, что ее собеседник - занятый серьезными делами человек и она, сумасбродная девчонка, не должна покушаться на время ученого - самое дорогое время человечества. Папа вечно повторяет что-то вроде этого.
Хавкин кивает без слов. «Пятиминутки» стали традиционными. И, говоря честно, он сам не знает, кому они больше нужны - ему самому или девочке. У Мэри редкое умение слушать. О чем бы он ни рассказывал - о грозной стихии чумной заразы, о богах Индии или о далекой России, - она вся погружается в слух. Даже легкие, никогда не лежащие спокойно каштановые кудряшки возле ушей замирают в такую минуту. А для Хавкина, почти лишенного общества (бомбейский «свет» упорно не приемлет никого, кто не владеет экипажем и лакеями), коротенькие разговоры по утрам - время самого светлого душевного отдыха. Доктор Сюрвайер едва ли одобрил бы эти собеседования. Особенно если бы узнал, как часто чудак бактериолог рассказывает дочери о других таких же чудаках, не жалевших жизни в борьбе с заразными болезнями. По счастью, доктор имеет обыкновение первым покидать столовую и удаляться с пачкой газет в свой кабинет.
Хавкин встал. Он скоро вернется. Только взглянет, что делается в лаборатории. Раненый индиец вот уже три четверти часа лежит там, запертый на ключ. Надо накормить и напоить его, а то, пожалуй, он и впрямь вылезет в окно.
- Мне понравились ваши тосты, Мэри. Нельзя ли взять с собой несколько? Возможно, мне придется задержаться сегодня днем в лаборатории…
Удивительное у нее лицо - как открытая поляна. На нем ничего нельзя спрятать. Зардевшись от удовольствия, Мэри бежит наверх, к себе в комнату, искать мешочек из пергаментной бумаги. Потом голос ее слышится внизу на кухне: мистер Хав-кин должен получить только горячие хлебцы. Право, грешно обманывать этого ребенка даже в самом малом. Но и с историей, которая произошла сегодня утром, знакомить ее тоже едва ли следует. Детская головка легкомысленна, а имперские законы жестоки. Одного лишнего слова достаточно, чтобы раненый парень, который лежит сейчас в лабораторном домике, получил пять лет каторги.
- Вы еще здесь, коллега? - Доктор появляется на пороге прихожей в самый неподходящий момент.
Запыхавшись от беганья по лестнице, Мэри только что принесла наконец пакет с хлебцами. Хавкин никогда прежде не брал с собой завтраков. Как бы старик не обратил внимания на неожиданно возросший аппетит своего сотрапезника. Но у Сюрвайера совсем другое на уме. Он только что закончил читать газеты. Поднятые на лоб очки в таких случаях неизменно предвещают окружающим очередное откровение в духе философов позапрошлого века.
Мистер Хавкин, наверно, уже слышал о предстоящих торжествах по поводу шестидесятилетнего правления королевы? Так вот, сегодня в газете уже официально заявлено, что празднества как в метрополии, так и в колониях будут сопровождаться вручением наград. Уже проведены соответствующие ассигнования и есть решения парламента. Еще Мишель Мон-тень отметил, что это «очень хороший и полезный обычай - отмечать заслуги выдающихся и исключительных людей». И он, доктор Сюрвайер, того же мнения. Кстати, сейчас, когда противочумная вакцина, по существу, уже завершена, Центральный медицинский колледж с полным правом мог бы настаивать на том, что и среди его сотрудников есть личности, достойные награды. Как полагает мистер Хавкин? Право же, создание препарата, который не сегодня-завтра начнет спасать жизни подданных ее величества, стоит ордена. И не одного. А?
Сюрвайер передвинул очки на глаза, чтобы полюбоваться эффектом своей речи. Он остался вполне доволен. Мэри даже подпрыгнула от удовольствия: «Орден - это так красиво!» Хавкин тоже улыбнулся. Да, улыбнулся, но меньше всего от предвкушения будущих наград. Просто вспомнилось утреннее горькое раздумье о политике и доле ученого. До чего же трудно, почти невозможно удержаться от того, чтобы тебя не ввергали постоянно в водоворот политических страстей! И эти пустопорожние, с жадными искорками в глазах разговоры об орденах, и пакет с тостами, который он тщетно пытается спрятать за спину, - что все это как не политика, нагло, упорно лезущая в двери лаборатории?
