Есть идея! Есть! И я помчался в управленческую библиотеку...
Конвоир прищелкнул сапогами, расцепил наручники, и Фокс с облегчением потряс затекшими кистями, приветливо мне улыбнулся:
- Здравствуйте, Владимир Иваныч...
Каким-то непостижимым образом он уже знал каждого из нас по имени-отчеству и на допросах преимущественно дурачился, сводя все ответы к шуткам, выступал этаким жизнерадостным придурком, которого несчастная страсть к игре и женщинам ввергает каждый раз в неприятности. Я протянул ему записку Груздева и сказал:
- Мы нашли ваше письмо с угрозами в адрес Ларисы Груздевой. Это будет очень веским доказательством по делу.
Он, небрежно улыбаясь, взял записку, прочитал ее, поцокал языком:
- Опять ошибка, Владимир Иваныч. Это не мое письмо.
- Как не ваше, а чье же?
- Не знаю!- Фокс развел руками.- Это не я писал.
На этот раз уже хитро заулыбался я:
- Мы предвидели, что вы будете отказываться. Еще бы, такая улика! Но графическая экспертиза все докажет...
- Пожалуйста,- ухмыльнулся Фокс.- Доказывайте...
Я взял со своего стола листок тонкой оберточной бумаги, карандаш, передал Фоксу:
- Пишите: образец свободного почерка гражданина Фокса Евгения...
Фокс, не споря, написал, поднял голову в ожидании дальнейшего. Я объяснил ему:
- Для экспертизы потребуются три документа: образец свободного почерка, образец диктовки и, наконец, образец вашего письма, не связанного с этим уголовным делом.
Фокс снова ухмыльнулся:
- Тогда вам придется разыскать мои школьные сочинения. Правда, боюсь, что в войну они пошли на растопку за отсутствием художественной ценности...
- Ничего, нас устроят ваши снабженческие заявки на сатураторы.
Фокс пожал плечами, спросил:
- Ну, что дальше?
- Дальше пишите свободно, что хочется. На ваше усмотрение.
Фокс взял карандаш, послюнил его - на глянцевитой поверхности оберточной бумаги химический карандаш оставлял слишком бледный след - и начал писать, преувеличенно старательно, хитро поглядывая на меня.
Вывел несколько строк, покрыв бумагу кривыми колючими буквами, показал мне:
- Хватит, что ли?
На бумажке было написано: "Добрый хороший мальчик Фокс мучается здесь в тюряге ни за что, нет правды на свете, нет счастья в жизни. Мучители не кормят, зажали мою служащую карточку, и в очко сыграть не с кем".
- Все шутите, Фокс,- сурово пробурчал я, в глубине души очень довольный, что он принял мою игру. Беспокоило только, не сорвался бы он с крючка в последний момент.- Теперь текст под диктовку. Вот еще бумага, надпишите ее: "Фокс Евгений Петрович".
Он взял бумагу, надписал. А я сказал, показывая ему книжку, взятую под честное слово на два часа:
- Вот из этого учебника я вам буду диктовать разные предложения. А вы записывайте, по возможности без ошибок.
- Ну, это еще надо посмотреть, кто из нас с ошибками пишет,- нахально сказал Фокс и приготовился писать.
- "Лев Кассиль". С новой строки. "Что это значит - нет биографии? Это все старомодная интеллигентщина, дорогой мой. Не биография делает человека, а человек биографию. С биографией родятся только наследные принцы",- продиктовал я,- Готово? Давай дальше, с новой строки... "А. С. Пушкин". С новой строки.
"Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но переменять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут..." Фокс старательно скрипел карандашом, время от времени слюня его, и я подумал, что, пока он с интересом относится к развлечению, которое я ему предложил, надо печь свои пироги.
- Готово? - спросил я.- Так, прекрасно. Еще одно. С новой строки. "Борский".
Так. С новой строки. "Весточка моя с синего моря-океана. Здесь сильно штормит, боимся, как бы не потонуть. Боцман наш по болезни уволился, шлю тебе с ним, Анюта, живой привет, будь с ним ласкова, за добрые слова его одень, обуй и накорми - вечно твой друг". Так, число теперь поставь, распишись.- Я взял обе бумажки, вернулся за свой стол, а Фокс принялся своим немыслимо красивым платочком с вензелями по углам вытирать руки. Покончив с этим, он поднял глаза, и, наверное, слишком уж самодовольное у меня было лицо, потому что он вдруг спросил с подозрением:
- Борский - это что за писатель такой? Я вроде и не слыхал.
На что я ему сказал важно:
- Есть, есть такой писатель, очень даже прекрасные романы пишет.
- Современный, что ли? - продолжал сомневаться Фокс.
- Уж куда современней...- засмеялся я; и до сих пор не знаю, что за бес меня дернул, или, может быть, от такой нечисти, как Фокс, таиться не хотелось, только разгладил я вторую бумажку, аккуратно сложил ее в том месте, где слова Пушкина кончались и фамилия Борского значилась, ногтем проутюжил и на глазах у Фокса весь низ оторвал. И лежало теперь передо мною письмо "с синего моря-окияна", адресованное Анюте и лично подписанное Фоксом, даже с числом сегодняшним!
Умный, конечно, мерзавец был Фокс, ничего не скажешь. Все, все сообразил он за одну секундочку, и моргнуть я не успел, как он уже птицей перелетел через кабинет, целясь на мою глотку, а заодно и на письмо злополучное. Да уж верно сказано, что это он после драки кулаками надумал махать,- принял я его, субчика, прямым встречным в челюсть. Ей-богу, хрястнул я его по скуле от души и, чтобы впредь отбить охоту к ужимкам и прыжкам, сделал ему подсечку. Тоже мне кипяток какой горячий! Лег он поскучать на пол и приподняться не успел, как прибежал на шум конвоир и в два счета наручники, как по инструкции полагается, на него нацепил. Тогда снова вернулась к Фоксу улыбочка эта его паскудненькая, и он мне тихо сказал:
- Не для протокола, Шарапов, а для души мои слова тебе. Хитры вы, конечно, суки лягавые, с подходцами вашими. Но заточек у нас хватит для вас всех - всегда пожалуйста, наглотаетесь досыта. Как недавно на Цветном бульваре... Будь, Шарапов! И не кашляй!..- И уже из коридора, не таясь, крикнул:- Песику вашему, Сенечке Тузику, персональный привет!
Затихли шаги в коридоре. Я снова прочитал письмо Фокса и от удовольствия его рукой разгладил. Молодец, Шарапов!
