— Селянка из почек по-байдаковски, суп раковый, икра чёрная ачуевская паюсная, каплун жареный, крем из виноградного вина, бланманже из сливок с миндалём.

Выбирали долго, полагая, что тем набивают себе цену. Вышколенный половой утомился ждать, три раза высовывал нос из кухни. Наконец махнули ему. Он всё записал и сказал, что обождать придётся, пока сготовится. Зодиак велел пока нести водку с кислыми яблоками. Он бы успел и раньше, однако в зал вошли новые лица, пришлось и им сбацать церемонию. Первой следовала высокая надменная жаба с горжеткой из лисы, следом три фри, одна одета прилично, другие так себе. Без протекции каланчи к Патрикееву их могли бы и не пустить. Жаба приходилась Пани Монике двоюродной прабабкой, человек с хмурым лицом — тоже родственником, но чрезвычайно дальним, фифе в платье — троюродным дядей, соответственно, кем-то и их патронессе. Если кто-то из означенных сторон что-либо и проведал об этой семейной встрече — может, он на неё и шёл — то не подал виду. В сопровождении полового они скрылись в соседней келье сидеть через кулису с налётчиками.

После домино он отправлял сгустки водки в пространство с той же точностью, с какой ставил двумя пальцами. П. пил впервые и закашлялся, из глаз брызнули слёзы, розовые ланита зарделись сильнее, а он уже подсовывал яблоко забить букет; полегчало, он разлил по второй, половой отобрал заказ за соседним столом, заскользил в кухню, откуда вскоре принёс кашу. Произошло объяснение, как пользоваться вилкой, зачем к каше нож, проверка относительности приборов к драгоценному и полудрагоценному, ещё порция, заказ второго графина. Гораздо интересней было наблюдать макли отца и сына, бугры уже давно следили за ними, тогда отвлеклись и они; выступал молодой, избрав зрителем исключительно своего компаньона; он оттянул к низу мочку левого уха, пальцами правой изобразив ножницы, символически отсёк. Спутник нахмурился, посмотрел к себе в тарелку. Он сгрёб рукой месиво из отставленной селёдочницы и швырнул в грудь предполагаемого отца, тот в задумчивости почесал подусник и ещё сильнее нахмурил брови. Демонстрация не была завершена, он вспрыгнул на стол и протёр отворотом белой крахмальной скатерти гамаши, отец посмурнел пуще прежнего.

— Половой!

Заподозривши в зале неладное, тот и так уже спешил. Он остался на столе.

— У меня есть сведенья, что нам здесь подали ненастоящую еду.

Он забулькал, закудахтал, смысл восклицаний сводился к: «как, вашародь, ненастоящую?».

— Позвать сюда повара!

Половой побледнел и со всех ног кинулся в кухню.

— Не шутил бы ты здесь, Лука.

— Читай нотации своему Сенечке, — зло бросил он, посматривая в сторону кухни.

Одна из фиф при этих словах вскочила, длинной рукой она взяла её за плечо и сильным движением возвратила на место. Там уже спешил половой в сопровождении повара грузина.

— В чём дело?

— Взгляните на вашу люстру.

Вся зала — содомиты, шайка, девушки и их надзирательница — сместила взгляды.

— И что?

— Даже мне понятно, а моему другу тем более, что она сделана на Дятьковском заводе в пятьдесят девятом году.

— Как вы можете такое говорить? — возмутился половой, а повар неодобрительно зацокал.

— Что? Вы смеете сомневаться? — в гневе проревел Лука. — Зовите хозяина.

Послали извозчика, через полчаса или около того он привёз старшего сына Патрикеева.

— Когда сделана эта люстра?

Он вынул из саквояжа толстую купеческую тетрадь, пролистав несколько раз, сказал, в пятьдесят девятом году в городе Дятьково Брянского уезда, сразу доставлена к ним по особому заказу.

— И что с того? — нагло поинтересовался половой.

— А то, что в том году на заводе в хрусталь вбросили слишком много оксида свинца. — Она надменно усмехнулась. — Вследствие чего все изделия того года обладают повышенным показателем преломления и необычайной дисперсией.

Никто не решился узнать, что из этого. В таком случае он счёл объяснение исчерпывающим.

— Мы не станем платить за ненастоящую еду. И радуйтесь, что сами не идём против вас с иском.

— Уважаемый, — сверяясь со своей глыбой, — извольте объяснить связь, лично мне она не ясна.

— Извольте. Взгляните на мой антрекот. — Он подошёл и посмотрел. — Видите, какие прожилки выдаёт дисперсия?

Большинство из присутствующих, которые не могли наблюдать содержимого, всмотрелись в его лицо. Оно пока не выдало никаких чувств и решений, но тут половой спрятал лицо в ладони, а повар, прокричав что-то на своём языке, выбежал прочь из залы. Хозяин признал поражение и принёс глубочайшие извинения. Они высокомерно удалились.

— Слышь, Патрикей. Это что же, у нас тоже брялка не настоящая?

— Простите?

— Я говорю, нас тоже парашей потчуешь?

— О, нет. Настоящая причина виденной вами сцены кроется в том, что у тех господ ненастоящие рты. Вот, смотрите.

Он обошёл все столы и рукой отведал из всех блюд, какие были наполнены.

— Ну так и эти жрали.

— Сегодняшний ужин всем за счёт заведения, — громко бросил он и вышел.

— Ну вот так-то лучше.

— Половой!

Тот нехотя высунулся из кухни.

— Ещё водки, яблок и этих ваших рыбьих вывертов давай, слыхал, что твой бугор сказал?

Корреспондент сообщал, что запрошенная книжная манипуляция — совсем не новый приём, пусть и малоизвестный, хотя один из случаев принуждения реальности к своим целям посредством текста известен очень хорошо и связан с сочинениями лингвистов Якоба и Вильгельма Гримм. Следует заметить, что описанный способ соединения разных в одно нетипичен для самого принципа манипуляции, однако, видимо, в каждом отдельно взятом случае измысливается нечто новое, потому подобная «коллятералия» вполне имеет право на существование; что касается случая братьев, то при тщательном изучении его обнаруживается заговор, среди участников которого Клеменс Брентано, Ахим фон Арним, оба представители гейдельбергского романтизма, Беттина фон Арним, жена второго, сестра первого, писательница в жанре романтизма, на сей раз не столь точно обличённого, а также загадочная Доротея Виманн, роль её во всей истории до конца не ясна, дело в том, что она вступила в заговор за три года до того, как её нашли братья и она сдала им около восьмидесяти сюжетов, сюжетов, прикиньте сами! в деревне Ренгерсхаузен, что вскоре стала частью города Баунаталь, отец Доротеи держал трактир, а она помогала по хозяйству и слушала истории, которые выдавались останавливавшимися у них странниками, этот трактир в германской глухомани — особенное место, природа и история, кажется, там не работали вовсе, а нам предлагается осознать итог, через деревню проезжало столько знатоков фольклора, французского и немецкого, что служанка выучила разных баек едва ли не на целое собрание сочинений, это если затягивать перипетию, каким образом Доротею отыскали братья, остаётся тайной, возможно по… хотя мы-то с вами знаем, что такое случайность. Вильгельм Гримм в 1809-м году вместе с Клеменсом Брентано и Ахимом фон Арнимом снимали на троих одну квартиру в Берлине, через год Брентано попросил братьев прислать собранные ими сюжеты, у тех не было оснований отказать, штабель отправился Брентано и его клубу заговорщиков в лице сестры и зятя, впоследствии к ним присоединилась Доротея, что и кажется самым странным, поскольку через три года она начнёт сотрудничать непосредственно с братьями. Один из людей, изучавший заговор, кстати сказать, отчего-то он очень популярен именно здесь, считает, что Виманн сама устроила всё так, быть может, с помощью членов заговора, чтобы братья нашли её, каким-то образом, очевидно, не без чьей-то помощи, она знала куда больше о фольклоре, — мол, тот даже может оказывать, как по мне, так точно труднопрогнозируемое действие, — нежели сообщала кому бы то ни было. Клеменса Брентано поставили в известность, что издание и распространение первого сборника вызовет в человеческой среде волнения (в худшем смысле этого слова) и приведёт к неким скверным, необратимым последствиям; те материалы, присланные ему братьями, не найдены по сию пору, то есть Брентано счёл — он сделал всё, что смог. Виманн умерла в 1815-м, через два года после того, как её повстречали лингвисты, впрочем, ройте сами, ожидающий справки жандарм весьма неучтив.