Когда мы раскопали завал и вошли в храмину, то увидали на амвоне головами к алтарю лежащих парня какого-то, девушку и старика. Девушка была вся в трауре, молодая такая, красивая. У парня в груди чернела рана. А старик... - - - это был мой отец... "Он пришёл первым, - сказал душегуб о покойном Джо, присев возле и положив руку ему не голову, - говорил, как рад за меня, как любит и желает мне счастья... Она, - перевёл взгляд на девушку, - дала мне щедрый задаток за месть, о которой должны мечтать все вы. А он, - указал на парня, - думал, что ненавидит и хочет убить меня, но ошибся и признал ошибку. Он хороший был боец. Я жалую ему мою могилу, - встал, оглядел народ, - От вас я, пожалуй, уйду: кисло тут... Распоряжайтесь". Сказал так, щёлкнул пальцами - и исчез.

   Ночью мы хоронили этих новых покойников: греки - девушку, мы - Джо; парня законопатили в железный ящик и спрятали в какой-то подвал. Я ушёл оттуда - невмоготу было - такая обида! Родной отец - считай, отрёкся, променял - на кого? на упыря! Убежал я в тот чёртов дом, который три дня назад спалить надо было вместе с этим издыхающим чудищем, а он там ждёт меня, сидит на подоконнике в своей спальне. "Ты, - говорит, - считал его своим отцом, а сам он считал себя моим. Видишь, как важны знакомства. Он в своё время слился душой с человеком, давшим мне ту жизнь и то имя, и вину того передо мной он впитал в себя, и жил, чтоб искупить её. Он сам не понимал, что это происходит, и потому не мог тебе объяснить, но мне ты можешь верить. ... Сейчас твоей злости на меня что-то мешает, верно? (-верно - мешало-) Знаешь, почему? Мой голос напоминает тебе его голос, моё лицо кажется похожим на его лицо. Но это долго не продлится, поэтому прошу тебя скорей отбыть домой и не возвращаться сюда". "Вы меня боитесь?" - прошипел я. "Я... Ты... Страх... Ты уверен, что согласовал эти категории в соответствии с истиной?" - "Чего?" - "В смысле "чего прикажете"? Свези мой гроб на родину и поступай на службу к моей вдове. О том, что здесь случилось, говори, что хочешь. ... Всё, иди отсюда".

   Я развернулся и поплёлся восвояси, и сделал всё, как он велел...

<p>

XIV</p>

   - И теперь, - Джозеф оглянулся на дверь своей госпожи, - я сполна понимаю и всё, что пытался объяснить милорд, и всё, что переживал мой бедный старик. Думаю, каждая кровная вражда прямиком идёт к Ромео-и-Джульетте, а эгоизмы и всё прочее придумал кто-то не шибко умный, ведь, если рассудить, то всякому человеку сам он даром не нужен, всякий норовит жить кем-то другим.

   Я понял, что рассказ окончен, вытер последнюю слёзу и посмотрел на друзей. Альбин сидела верхом на стуле и, склонив голову, кусала кулак; Полина задумчиво грустила, сложив на коленях сцеплённые пальцами руки; Джеймс... о Боже мой! - он спал в своём кресле, спал и младенец на его опавших руках. О, воплощение чёрствости!

   - А это разве не эгоизм!? - вскричал я в сторону Стирфортов, - Кем, по-вашему, живёт этот человек, кроме самого себя?

   - Не кричите, сэр, - строго остановил меня Джо, - Разбудите - грех на душу.

   - Эка важность!

   - Вы не хорохорьтесь! Это вам не шутки. Знаете, как появилась на земле Смерть? Когда Бог решил сотворить Еву, он усыпил Адама, чтоб тому не больно было от вынимания ребра. А что сделала первая женщина в первую минуту своей жизни? Она толкнула мужа и громко крикнула над его ухом. Тут-то Адаму приснилось, что он умирает, а когда, проснувшись тут же, он открыл глаза, из них в мир вышел дух Смерти, с того момента в глазах у человека так и остались чёрные дыры. Потому будить спящего - большой грех: Смерть от этого к нему подходит ближе и вообще сильнее делается.

   - Но он прослушал всю вашу повесть!

   - Значит, и не надо ему было слышать.

   Мне не хотелось расходовать изобилие нахлынувших эмоций на такой неблагодарный предмет, как Джеймс Стирфорт, и вышел вон из комнаты, в волнении стал ходит по коридору, развевая в сумраке незримый шлейф размышлений. Но что это? Будто бы стук входной двери...

   Я кинулся к лестнице и, чуть спустившись, свесившись через перила, увидел прямо под собой покрытый чёрноё тканью круглый стол, на котором, словно на древнем жертвеннике, простиралось тело обнажённой женщины, причудливо разукрашенное хной и мушками-стразами, пышно убранное золотыми подвесками, монистами, браслетами, цепочками; волос её не было видно под огромной лучистой короной. Подле сидел, запрокинув голову и растянув, словно распятый, руки по спинке дивана, Макс. Оба были неподвижны, хоть я долго простоял над ними, и лишь когда под моими ногами тонко заскрипели нижние ступени, Макс открыл глаза и произнёс по-русски:

   - Этъвы, Иван? Да, пъдъйди те, - он выговаривал фразы, заботясь более о правильном ударении, нежели о целостности слов, но получалось у него недурно. Я ускорил шаг и через несколько секунд стоял напротив него за кольцом дивана, зарывая в зелёный ворс мокрые от волнения руки.

   - Вы знаете по-русски!?

   - Очень плохо, - граф снова перешёл на своё родное наречье, а слова его прозвучали не столько как ответ на мой вопрос, сколько как некая обобщённая жалоба. После томительной паузы он выговорил:

   - Она танцует в ночных кабаре.

   - Боже всемогущий! ... Какой позор! Как унизительно!...

   - Кажется, ничто другое не доставляет ей наслаждения,... а наслаждение во всех своих формах неизбежно, неотъемлемо предполагает унижение....

   Произнося этот парадокс, Макс слегка нажал своей ступнёй, одетой в странный носок, сплетённый из тонких металлических колечек, не покрывающий пальцев, на живот Медоры, и словно под действием этого немыслимого прикосновения всё золото осыпалось с головы и шеи, рук и ног плясуньи.

   - Нет большей радости, чем попрание собственного достоинства, - продолжал граф де Трай, - отказ от собственного величия, как это бывает с нами в храме, в лесу или в море, в соитии с возлюбленным или в предсмертной судороге... Для неё это танец. И танцует она так,... как солнце - светит... Завтра все поэты и художники Парижа будут выть за оградой Дома Воке,... - он говорил мечтательно и скорбно, гладя подошвой бедро новой Саломеи, - Я их понимаю. Я же видел... Всё в том вертепе всё принадлежало и повиновалось ей, женщины не хотели больше денег, мужчины - не выбирали; все стали другими, и это было прекрасно... Только я не мог забыться, я, посвящённый в такие таинства, какие и не снились этим профанам!...