– Мы договорились по телефону, – успокоил ее инспектор.

Верный своей теории, он не хотел допрашивать в кабинете и тем более в магазине. Да и какой допрос: расскажите о том, сам не знаю о чем. Пойди туда, не знаю куда. Поэтому он пригласил Вилену, надеясь на женское взаимопонимание. Поэтому увязался Леденцов, надеясь поучиться тонким допросам.

– Вилена, – обратился Петельников к инспектрисе, показывая взглядом Леденцову, что это относится и к нему, – кроме популярных «Алло!», «Слушаю!» и так далее есть и еще телефонные обращения. Японцы отзываются: «Говорите–говорите», а итальянцы: «Готов!»

Кашина подняла тонкие коромыслица бровей.

– А знаешь, как отзывается инспектор Леденцов? Вчера звоню ему, он снимает трубку и говорит: «Ну?» Если звонивший спрашивает: «Инспектор Леденцов?», то инспектор Леденцов отвечает: «Именно». Если ошибаются номером, то он шутит: «Вы зашиблись…»

– Критику учел, товарищ капитан. А как правильно?

– Теперь модно отвечать: «У трубки…»

Из магазина вышла женщина средних лет и неуверенно огляделась. Петельников пошел навстречу, потянув за собой своих спутников. Женщина тоже зашагала к ним, хлопая по икрам голенищами резиновых сапог не своего размера, – звук, как от ехавшей телеги.

– Анна Григорьевна? – спросил Петельников.

– Извините за такой вид, подсобку мыла…

– А это мои товарищи. Давайте присядем вон на той скамеечке.

– Чего ж на скамеечке? Я в этом доме и живу…

Они повесили плащи, отерли о половик ноги и прошли в комнату, сели за круглый стол.

– Сейчас по чашечке чайку…

Петельников не успел запротестовать. Без резиновых сапог Анна Григорьевна легко выскочила на кухню. Им даже показалось, что чай там уже кипел. Когда же громадное блюдо с домашним печеньем застелило носы запахом ванили, протестовать уже не хотелось. Крупные чашки, расписанные вроде бы карточными дамами и королями, отдавали жаром.

Хозяйка села на четвертое место.

– По телефону вы сказали, что разговор не про недостачи…

– Нет–нет, – заверил Петельников. – Про скисшее молока.

– Господи, вредительство, что ли, какое?

– Есть подозрения, – солидно заверил Леденцов.

Петельников кивнул: мол, начинай. Леденцов растопыренной пятерней поставил рыжие волосы дыбом и хитровато спросил:

– Давно молоком торгуете?

– Лет десять…

– Ничего не замечали?

– Чего ничего не замечала?

Анна Григорьевна была женщиной веселой – на ее загорелое крупное лицо то и дело падала улыбка, тут же ею сгоняемая. Видимо, помнила, что говорит с работниками милиции.

– Какой–нибудь подозрительности. К примеру, знаете, как воруют карманники? Обязательно левой рукой в правый карман.

– Не знаю, не воровала.

– Анна Григорьевна, – Кашина откусила печенье, жмурясь от удовольствия, – корицу клали?

– И корицу, и кардамон.

Хозяйка дала свободу улыбке, наконец–то показав, почему не давала ей свободы раньше, – зубы, крупные и редкие зубы, может быть слегка выступавшие. Но они не замечались, отвлекаемые добродушной улыбкой.

– Не подумайте, что мы не можем. Сейчас, знаете ли, наука на высоте, сказал Леденцов, упершись в хозяйку немигающим взглядом, но продолжая жевать печенье.

– А я и не думаю.

– Допустим, вас убьют, а труп сожгут… Так эксперты по костям скажут, кто вы были – мужчиной или женщиной.

– А могут эксперты узнать по костям, дураком был человек или наоборот? – заинтересовался наукой Петельников.

– Дурак, товарищ капитан, категория не научная.

– Зато реальная, – лениво возразил старший инспектор.

– Анна Григорьевна, плед на тахту сами вязали? – Кашина разглядывала комнату.

– Сама, шерсти было не напастись, – улыбнулась хозяйка во всю ширину лица, позабыв про свои зубы.

Петельников вдыхал запах ванили, а может быть, корицы с кардамоном. В детстве, в их неустроенной семье, никогда ничего не пекли. В квартирах приятелей стоял теплый дух пирогов. И ванили, а может быть, корицы с кардамоном. С тех пор эти запахи значили для него не только сдобу, а прежде всего семейный уют. Интересно, печет ли Светлана Пленникова? И любит ли ваниль и корицу с кардамоном?..

– Допустим, вашу квартиру обокрали… Эксперт по микрочастицам опознает преступника.

– Уж лучше бы не обокрали.

– Допустим, в парадном на вас напал мужик…

– Ешь печенье, – приказал Петельников.

– Да, угощайтесь, – поддержала хозяйка.

– Анна Григорьевна, одна живете? – спросила Кашина.

– А как вы узнали?

– По односпальной тахте, – успел вставить Леденцов.

Петельников скосил на него осатанелый взгляд. Леденцов ринулся пить чай мелкими и быстрыми глотками, закрыв лицо громадной чашкой.

Хозяйка вздохнула, адресуя этот вздох Кашиной.

– Одна. Был муженек…

– Развелись?

– Не человек, а низменность. Посудите сами… Год пил, год сидел и год как вышел. Пораскинула своими потрохами: чего ж так век–то свой заедать?.. И вот одна. Да ведь вы ж ко мне пришли не про муженька слушать…

– Нас цистерна интересует, – согласился Петельников. – Анна Григорьевна, а где–нибудь по дороге не могли ее открыть?

– Она ж ко мне приходит опломбированная.

– Ну а во время торговли?

– Господь с вами! На нее лезть надо.

– Почему ж молоко скисло?

– Не ведаю.

– Я вам скажу, – мрачно пообещал Петельников.

– А вы знаете?

– Женщина сквасила его взглядом.

Они ждали ее смеха или хотя бы улыбки. Но, помолчав, Анна Григорьевна задумчиво согласилась:

– Глаз бывает очень вредный. В нашем селе Перерытое жила тетка Баиха. Посмотрит на ведро парного молока – и все, простокваша. Глянет на четверть самогона – и все, можно не пить, в нем ни одного градуса не осталось. Лягушек взглядом убивала…

– Вредный пережиток, – не выдержал Леденцов.

Петельников воззрился на рыжую копну волос.

– Я к тому, товарищ капитан, что, допустим, ведро можно сквасить и взглядом, а цистерну литров на пятьсот взгляд одного человека не возьмет.

– Могли плохо и вымыть, – заметила хозяйка.

– А Калязина покупала молоко до прихода в прокуратуру, уже зная, что оно кислое, – добавила Кашина.

Петельников опустил руку в карман, достал несколько фотографий Калязиной и рассыпал из перед Анной Григорьевной:

– Видели эту женщину?

– Нет.

– Молоко она когда–нибудь брала?

– Не запомнилась.

Хозяйка виновато оглядела гостей, которых ей так не хотелось огорчать.

– Анна Григорьевна, я потом запишу рецептик этого печенья? – спросила Кашина.

– Ради бога…

Тут Петельников обратил внимание на это печенье, которого в громадном блюде осталось несколько штучек. Леденцов жевал его с праздничным воодушевлением.

– Корица–то вредна, – буркнул ему Петельников.

– А что от нее?

– Корой покроешься.

– Пусть кушает, я еще принесу.

– Ему уже хватит. Анна Григорьевна, вспомните какие–нибудь детали того дня, которые показались вам необычными.

– Да нет таких деталей…

– Тогда расскажите подробно, как шла торговля.

– Обыкновенно. Стоит очередь, я наливаю в бидоны, получаю деньги… Бывает, что у меня нет сдачи. Тогда покупатель идет менять в булочную или ждет, пока я насобираю рублей. Ну случается, краник заедает. Беру молоточек, стукну раз… Чей–нибудь бидон пролью, бывает… А что еще?

Петельников вздохнул. Хозяйка опять виновато поежилась от неумения им угодить.

– Анна Григорьевна, абажур сами делали? – обрадовалась Кашина.

– Все сама, кроме каркаса, – тоже обрадовалась хозяйка, уходя от непонятной для нее беседы.

– Очень мило…

– Товарищ капитан, разрешите задать хозяюшке вопросик?

– Пусть парнишка разузнает, – поддержала она.

Петельников кивнул.

– Анна Григорьевна, погода какая стояла?

– Тепло было, не по–осеннему.

– А в чем вы были одеты?

– Юбка, курточка, а сверху белый халат…

Петельников и Кашина переглянулись. Леденцов это заметил и быстро проговорил: