– Не понимаю, зачем ты пьёшь, – однажды спросила молодая жена.
– Не могу иначе, – философски ответил Федя. На самом деле ему просто нравилось, да и все друзья ещё со школы пили. Перестань он пить – и всего большого окружения у него бы уже не было.
Федя бросил взгляд на сервант, где среди сервизов, пузатых хрустальных бокалов и тарелок с вензелями, стояли три фотографии. Первая – его отец и мать, с ним на руках и его старшим братом. Молодые, счастливые, работающие в колхозе, вся жизнь впереди. Вторая – он и брат, когда вернулся из армии, три года в морфлоте, как никак. Третья – он и жена, фото со свадьбы. Это фото единственное непыльное.
В окно постучали, Федя запоздало вздрогнул и уронил кружку, в которую собирался налить ещё воды. Кружка разбилась, осколки разлетелись по всей небольшой кухоньке – забрались под стол, шкаф и печку, вылетели в узкий коридор.
Хлопнула дверь, как будто Феде по голове. Он скривился и обернулся, точно зная, кого увидит.
Вошёл довольный Андрей, друг-собутыльник. Его по обыкновению щетинистое лицо светилось радостью. Возможно, именно она не дала ему застегнуть куртку на все пуговицы и в правильном порядке, поправить одну штанину старых адидасов и нормально завязать шнурки на кроссовках.
– Я нам пиво достал!
В пакете в подтверждение зазвенели бутылки.
– Что значит, достал, – хмуро спросил Федя. Все эти Андреевы «достал» часто сводились к «одолжил». То есть брал взаймы с перспективой возврата. Надо ли уточнять, что никто ничего не возвращал.
Андрей нахмурил кустистые брови.
– Галка в магазине его списывала, выкинуть хотела, а я забрал! Спас! – выпятил он гордо костлявую грудь. – Оно ж ещё хорошее, неоткрытое, чего выбрасывать-то!
Федя секунду посомневался, но кивнул. Убрал посуду со стола в раковину, заменил газету на чистую, и они сели опохмеляться.
– Чего там Галка-то, – спросил Федя. – Про меня спрашивала?
Андрей хитро улыбнулся.
– Спрашивала.
– Чего?
– Сказала, что раз ты со смены вчера на час раньше ушёл, она тебе из зарплаты 200 рублей вычтет.
– Чегооо???! – взвыл Федя. – Всего-то час и сразу 200 рублей!
– Я ей тоже сказал, что это несправедливо! Федя хорошо работает, хорошо сторожит, – Андрей пытался успокоить друга. А-то тот того и гляди ещё выпьет и пойдёт с Галкой ругаться. Она-то хорошая, вон сколько просрочки отдаёт бесплатно, а ведь бывает и за день до истечения срока годности что-то перепадает. Да и Галка сама по себе-то баба ничего…
– Уууу, я с ней поговорю!!!
– Федь, ты поговори, только не сильно.
– Шлёндра!
– Федь, ну кто ещё нам будет продукты бесплатно давать? Да и пиво вон для опохмела дала. Ну Федь…
– Да ты это говоришь только потому, что вечно к ней ромашки свои подкатываешь!
– Федь…
Дальше в течение примерно часа Федя и Андрей выяснили вот что.
Первое. Федя – хороший работник и отлично охраняет склад магазина.
Второе. Галка не права, нельзя забирать целых 200 рублей за 1 час работы.
Третье. Ругаться с Галкой нельзя, она хорошая, вовсе не шлёндра и делится продуктами.
– Что сегодня делать будем, – спросил Андрей у уже захмелевшего Феди.
– Надо бы в райцентр.
Андрей прищурился:
– Зачем?
– Надо, – резко посерьёзнел и отрезал Федян.
Андрюха насупился:
– Ну и ладно. Ну и сам езжай. Мне некогда.
– Сам и поеду, – буркнул Федя.
– Ладно. Я тогда пошёл?
– Иди.
Друг ушёл, напоследок громко хлопнув дверью и крепко озадачившись.
Что там Феде надо в райцентре? Какие у него могут быть там дела? Что он там забыл, когда всё нужное есть в Берёзовке? Вон хоть пиво, хоть еда, хоть работа, бабы все здесь опять же. Хочешь рыбу лови, хочешь в лес за грибами ходи. Хочешь ничего не делай вообще, лежи себе под деревом в саду, отдыхай.
Райское место.
Глава 2
Но Федя передумал ехать в райцентр. Можно и в другой день, а вот сегодня лучше отдохнуть. Зачем ещё нужно воскресенье? Софья Пална всегда говорила «Фёдор, воскресенье – святой день. Нельзя работать, нужно отдыхать и ходить в церковь». Последним Федя пренебрегал. Он вообще в Бога не особо верил.
Федины отношения с Богом начинались и заканчивались у иконы в доме. Одной-единственной иконы Богородицы, оставшейся, конечно же, от Софьи Палны. Ей Федя не молился, он вообще не молился, будем уж честны. Для него икона была что-то вроде связи с матерью. Поглядывая на неё, он убирался в доме и менял постель.
Софьи Палны не было уже много лет. Содрала родинку, когда убиралась в доме, и вроде как пошло заражение – Федя был не особо сведущ во всех этих медицинских делах. Знал и видел только, что мать постепенно уходит.
За день до смерти она позвала Федю к себе:
– Федь, ну хватит уже пить. Ты так сопьёшься, и Катька от тебя уйдёт. А она на сносях, твой сын будет расти без тебя. Федь, ну не будь дураком…
Матери не стало. Федя не будь дураком наказ её выполнял. Примерно дня два, до поминок, а потом на горизонте нарисовался Андрюха с жерделовкой – наливкой на абрикосах. Так горе переживалось легче, и жизнь сразу становилась краше.
Вот и в этот день после пива с Андрюхой Федя повеселел. Дела в райцентре отложил и решил прогуляться по деревне – читай, в магазин сходить. Может, чего подкинет Галка.
Федя вышел из кухни в коридор, распихал ногами валяющуюся там обувь и вышел во двор.
Весна…
На улице уже вовсю цвела сирень – любимые цветы Софьи Палны. Деревьев было два – с белыми и сиреневыми цветами. Одно, белое, росло вкривь и вкось, худой и постоянно мотыляемый на ветру ствол держался на честном, явно нерушимом слове. Уж сколько его срубить собирались, он всё равно стоял. Другое, сиреневое, было похоже на букет – толстые корни, пышная крона, будто кто специально её шапочкой подрезал. Феде они напоминали родителей – устойчивая Софья Пална и отец, которого жизнь знатно помотала.
– Помню, – рассказывал как-то Федя Андрею, – мать наломает веток целых ворох! В доме поставит на кухне у окна. Запах… Страсть! Весь дом за пару дней как пропахнет. Будто одеколон какой дорогой кто разбрызгал. А мать садится у него, смотрит, дышит, радуется…
Сам Федя сирень не ломал – жалко было. Пусть и говорили, что она так лучше растёт. Ему всё равно было как-то не по себе. А вдруг он её всю поломает?… А вдруг она на следующий год больше так не зацветёт? Хотя так уж тридцать лет цветёт и ничего ей не становится… Федя только колышки у белой меняет, чтоб совсем не загнулась, а сиреневой хватает ведра воды раз в неделю, и она пушистится от души.
Федя понюхал сирень и улыбнулся. Алкоголь радостно плескался в желудке и помогал видеть жизнь в более ярких красках.
Справа под навесом из винограда роились пчёлы. Виноградом Федя не занимался, это было Андреево творение. У того мать, Никитична, такие эксперименты не позволяла. А тут раздолье – чего хошь, того и делай, Федя разрешал.
Дом детства.
Для Феди это уже давно был просто дом. Место, куда идёшь, когда вообще некуда идти. «Дом – это место, где лежат твои труселя и свидетельство о рождении». Так батя говорил.
Остальную часть двора гордо занимала трава. Самые разные оттенки сорняков, которые росли здесь, потому что им никто не мешал. А где-то даже поддерживал их буйное цветение.
Скрипнула калитка.
Нет, никто не пришёл, она сама по себе скрипела от ветра, даже будучи закрытой на щеколду. Под это «и-и» Федя просыпался и засыпал, это был уже такой родной звук, что даже смысла чинить её или просто смазывать маслом не было.
Федя вышел на улицу, прикрыл калитку и осмотрелся. В ноги тут же ударился соседский рыжий кот Батон. У Батона были румяные бока, пушистая натура и в целом крайне привлекательная внешность. Если бы он был булочкой, то самой покупаемой в пекарне.
У самого Феди живности не было – ни курей, ни кошек, ни собак. Его стиль жизни, состоящий из алкоголя, отрывистого сна, работы и посиделок с Андрюхой, не позволял включить в себя ещё и заботу о живом существе. Разве что тараканы классно чувствовали себя на кухне, устраивая вечеринки на грязном столе по ночам. Феде иногда даже казалось, что он слышал музыку из-за закрытой двери. Тараканы предпочитали Лепса.