— Это от кого же получу? От тебя или от Морфия?

— Ах вот оно как! — Фазан вскинул пистолет, навел его на Арусса.— Одна, значит, компания. Тем хуже для тебя.

— Морфию ничего не стоит тебя уничтожить. Подумай, почему он этого до сих пор не сделал?

— Я исчез. Меня нигде нет. Но я всюду.

— Исчез. Как знакомо мне это.

— Я ушел от людей. Я ненавижу ваш мир. Я туда не вернусь.

— Будешь, как Робинзон, жить?

— Я должен уничтожить Морфия. Это моя цель. А потом неважно, что и как будет.

— Ты не знаешь своей цели. Мало кто знает ее. Убить человека — это не цель. Это — незнание. Зачем ты хочешь убить? И разве этим что-то можно поправить? От людей уйти невозможно, если ты человек. Тебе кажется, что ты ушел, спрятался. А я ведь вычислил тебя без особого труда.

— Видать, Морфий, знал кого нанимать. Сколько он тебе заплатил, дед? Что ж ты так промахнулся? Почему не напал на меня? Или Морфий послал тебя для другого: отговорить меня от покушения? Не верю.

— Он сказал, что не хочет пролития родной крови. Он что, твой родственник?

Фазан заозирался по сторонам:

— Если ты мне заговариваешь зубы, имей в виду, как только они появятся, первым, в кого я стреляю, будешь ты.

— Все равно не успеешь. И вообще нам лучше не поднимать шума. Да и стреляют они лучше. Уж ты поверь мне. Повидал я стрелков.

— Не пугай! Я обязан увернуться. И я увернусь. Только они меня и видели. У меня хороший слух. Я их услышу заранее.

— Ничего такого не будет. Никого поблизости нет. И мы с тобой скоро уйдем отсюда. Я не хочу, чтобы ты убивал. Моя задача — остановить тебя. Любой ценой.

— Но кто вы?

— Я — искупитель.

— Искупитель?

— Я пришел, чтобы искупить твой шаг. Не ты не должен убить, ни тебя не должны убить.

— Я не боюсь смерти.

— Ты не чувствуешь страха, потому что не знаешь.

— Чего не знаю?

— Просто: не знаешь. Нет в тебе знания. А я знаю, и мое знание — оберечь тебя.

— Ты ангел? Хранитель? Для ангела ты старовато выглядишь.— Фазан отступил и, прикрытый, широким стволом кедра, намерился броситься в овраг, заросший густо лещиной и папоротниками.

— Постой, малыш. Еще пару минут... Я хочу дать тебе знание.

Фазан нехотя, словно помимо своей воли, остановился. Он услышал, а потом и увидел сон:

«Господи! Но ведь это и есть вечность!» — то был голос старика ангела.

«Ты не далек от истины».— А это был голос какой-то женщины, которая смотрела сначала на этого ангела.

Когда Фазан перевел взгляд на ангела снова, тот уже не казался престарелым. Он помолодел на глазах. И стал похож на Макса.

«Не далек? Снова не хватило самой малости, чтобы познать ее?» — спросил ангел.

«И этого не так уж мало. То, что приблизился к ней, не так уж и мало. Притаись теперь и жди. Быть может, посчастливится тебе и ты продвинешься в своем познании еще на йоту, чтобы больше никогда уже не начинать сначала».

«Что ж я такого натворил, что пришлось начать сначала?»

«Ты убил».

— Я? Кого же?

— Узнаешь все, но при условии. Тебе придется пожертвовать всеми оставшимися своими жизнями.

— Всеми пятьюдесятью девятью? Это же больше половины! Во имя чего или кого такая невероятная жертва, разве знание своего прошлого стоит того?

— Знание, конечно же, ценится весьма высоко. Но не настолько — ты прав. Ты погибнешь и воскреснешь пятьдесят девять раз в течение этой жизни для того, чтобы спасти отброшенных.

— Отброшенные — это те, кто, как некогда я, нарушили заповедь.

— И тебя спас Некто. Погибая от твоей руки, он искупил твою вину. Потому ты живешь дальше.

— А если бы этот Некто не...

— Ты бы исчез из поколения... Пока ты нарушал иные заповеди, ты откатывался к началу ненамного. «Не убий» — заповедь, которая отбрасывает всякого к «нулю», если есть Жертвователь. Такая жертва, конечно, компромисс. Но что делать? Люди оказались не такими паиньками, как думалось в момент творения.

— А если бы мне не досталось Жертвователя — такое бывает?

— Ты бы не успел к Абсолютному, потому что был бы отброшен слишком далеко. Дальше «нуля». Иными словами, ты был бы просто убит. Убивая человека, он гибнет навсегда, потому что сущность его становится иной. Она исчезает из своего поколения. Ее отбрасывает в предыдущее, а возможно, еще ниже.

— Это как понимать?

— Люди — одно поколение. Потом — звери, за ними птицы, затем рыбы и так далее — насекомые, черви... Они ждут, когда мы уйдем, освободим для них тропу разума. Пока мы здесь, они не могут стать теми, кем являемся мы.

— Но ведь я так далек еще от цели...

— Не так уж и далек. Всю землю ты уже видел. В тебе течет кровь всех рас и народов. Ты был и женщиной, и святым, рабом и повелителем, поэтом и воином... Словом, ты успел немало, ты уже знаешь главное — себя. И если ты примешь это предложение, все остальное уже не твоя забота.

— И кем я стану в конце концов?

— Конца концов нет.

— Но ведь есть же начало начал.

— Да! По это не значит, что должен быть всему конец. И по спрашивай больше. Никогда не опрашивай о награде. Иначе тебе не будет воры. Кто слуга, кто ученик, кто апостол, кто ангел — неведомо никому, пока Там тот или иной из нас не понадобится.

— Но кто же ты?

— Насельница. Мы все Там насельники и большего не ведаем. Каждый ни нас опекает каждого из вас. Вот и вся наша забота. Но любой из Нас может быть призванным. Лишь тогда призванному открывается, кто же он есть. Тебе могу открыть: высот особых тебе дано не будет, потому что ты убил.

— А разве есть такие, кто не нарушал эту заповедь?

— И немало.

— И все они апостолы?

— Зачем же! Апостолов двенадцать. Больше не надо.

— А куда же деваются праведники?

— Они набирают себе учеников и покидают наш абсолютный мир. Уходят в иные. И там творят все, как это было здесь.

— Значит, здесь мало кто остается.

— Сюда возвращаются те, кто устал — кто сотворил свое в своем мире. Возвратившись к началу начал, отдыхают, чтобы снова уйти надолго.

— Значит, покоя нет нигде.

— Ты согласен?

— Но я же ничего не знаю.

— А что тут знать. Смотри в оба и ты увидишь. Ты все увидишь, если будешь внимателен. Главное, не пугаться. Бесстрашный, ты не допустишь, чтобы люди убивали друг друга.

— Допустим, такой убьет меня... Но разве это не преступление? Он убьет, и это сойдет ему с рук. И тогда, оставшись безнаказанным, он убьет еще кого-нибудь и потом еще, еще...

— Ты рассуждаешь по-человечески, по логике земной жизни... Да! Ему ничего не будет, потому что ты через несколько минут встанешь и уйдешь. Никто не будет убит. Человек же, свершивший это с тобой, в ужасе убежавший от тебя — бездыханного — прочь, никогда не забудет о своем преступлении. Он никогда не забудет о содеянном. Душа его будет болеть. А это самая невыносимая боль — душевная.

— А как я узнаю, что срок мой кончился, что все пятьдесят девять раз позади?

— Для этого и дано тебе колечко... Когда останется одна жизнь, то есть на предпоследнем разе, кольцо тебе подскажет.

— Как?

— Оно покинет тебя.

— Неужели никак нельзя иначе спасти? Непременно через пролитие крови?

— Без крови нет жизни земной. Без боли — тоже. Зверя, и птицу, и рыбу добывает человек, чтобы жить. И цена этому — кровь и боль. Рождение девушки из девочки, женщины из девушки — все через боль и кровь. И самое главное в людском мире искупление — тоже через пролитие крови и смертное страдание. Потому-то по сей день вкушаем мы плоти и крови Заступника нашего. Иного же причастия к нему нет у нас.

Осознав свой путь, он принял новую свою участь, и хандра покинула его. Теперь он был светел и легок, потому что у него появилась неизбывная забота о других, подобных ему и вместе с тем нуждающихся в его участии...

— Ты что-нибудь понял, малыш? — услышал Фазан голос старика и открыл глаза. Снова зажмурился. Потряс головой. Засунул «Макарова» за пояс.