— Ну и что с того? — подосадовал я.— Разве я что-нибудь помню из того, что со мной было в те сорок девять раз?

— А ты бы хотел помнить? Все?

— Зачем же все! Но самое лучшее из прожитого.

— Ишь какой! Лучшего. Так не бывает. Запоминается только то, что полезно. И не всегда поэтому лучшее.

— И что же запоминается?

— В первую очередь рождения и смерти...

— Это должно быть ужасно... потому что больно.

— Да. Рождаться и умирать больно. Но не это главное. А то, что при этом видится. Что видится в такие моменты, то и с тобой остается навсегда. Рождения и смерть закрепляют этот опыт. И чувство утраты. Оно непременно в обоих случаях.

— Утраты? Ладно, при умирании — это я понимаю, это чувство естественно, но при рождении?

— Рождаясь человеком, ты покидаешь вечность, то есть теряешь бессмертие, как же тут не сокрушаться. То, что потеря эта временная, человек не знает. Он не знает об этом, потому что не способен понимать сущность бессмертия. Потому же ему не дано помнить, что было с ним в прежние жизни. Это знание ему без надобности, даже вредно.

— Неправильно! Несправедливо! — От возмущения меня перестали пугать неподвижность Йоты, ее сияющие уже до локтей руки.— Не ведая о прошлом, забыв о своих ошибках, человек никогда не станет лучше. Он обречен повторяться, то есть топтаться на месте.

— Человек никогда не повторяется. От жизни к жизни идет — то медленно, то быстро, у кого как получается — к своему совершенству.

— И кто же это о нас так позаботился? Кто же это нас так жалеет, оберегает? Прямо святая ложь какая-то...

— Будто бы не знаешь...— улыбнулась Йота.— Только не думай, что это правило абсолютное. В нем есть исключения для желающих.

— То есть, если я захочу, мне будет позволено помнить?

— Вспомнить.

— Уж не ты ли спросишь у меня о моем желании?

— Именно я, ты не ошибся.

— Тогда я прошу тебя ответить прежде всего на такой вопрос. С какой стати ты выбрала меня?

— Просто пришел твой срок: ты жил сорок девять раз.

— Но что такое сорок девять раз? А почему такая честь не оказывается, скажем, после сорока восьми, или тридцати девяти, или на сотом разе?

— Потому что семь раз по семь!

— Выходит, это единственный шанс?

— Шансов несколько. Они возникают при переселении великих цифр: тройки, семерки, девятки.,.

— Значит, у меня в запасе по крайней мере еще два шанса: шестьдесят третья и восемьдесят первая жизни. Жаль, что так мало,

— Кроме этих, у тебя в запасе еще семьдесят седьмая и девяносто девятая жизни. О чем ты сожалеешь?

— О том, что раньше ты не появилась. Жаль мне предыдущих упущенных возможностей,

— Ты сам их упустил. Но ты не помнишь об этом. Ты трижды отказывался.

— Отказывался? Странно. Тогда почему я сейчас готов согласиться?

— Потому что ты пока не знаешь, что за это придется заплатить.

— Заплатить?

— В первый раз ты сказал, что еще не нажился, что у тебя еще будут шансы? Во вторую нашу встречу ты отказался, потому что у тебя все пошло на лад. Ты двигался на редкость успешно. Ты был — как никто другой из твоих ровесников — близок к цели. Тебе оставалось всего одно-два возвращения, чтобы достичь абсолютного. И в тот раз ты был прав. Мы это поняли. В третий раз, когда шла тридцать третья жизнь, все пошло прахом. Ты был отброшен к началу.

— Что ж я такого натворил, что пришлось начать сначала?

— Ты убил.

— Я? Кого же?

— Теперь это неважно.

— Но я хочу знать.

— Ты узнаешь все, но при условии.

— Каком?

— Тебе придется пожертвовать всеми оставшимися жизнями.

— Всеми?! Это же больше половины. Ничего себе!

Какой-то посторонний звук остановил Арусса на полуслове. Оба затаили дыхание. И услышали, как открылась дверь. В прихожей вспыхнул свет.

— Это Коляня! — облегченно выдохнул Арусс.

— Господи! Этого нам как раз и не хватает.

— Не переживай. Он — пьян. Слышишь, мастерская настежь.

В прихожей было подозрительно тихо. Арусс тихонько поднялся и выглянул. Убедившись, что Коляня и в самом деле лыка не вяжет — то есть лежит в стельку,— Арусс захлопнул входную дверь. Затем бережно перенес Коляню в другую половину мастерской, где и уложил на топчан. Но едва только сам вернулся к Сандре, как на половине Коляни что-то грохнуло, послышался неистовый невнятный возглас и, ударившись о косяк проема, на половине Арусса появился Коляня.

Щелкнул выключатель. Щурясь в неярком свете, Коляня с изумлением всматривался в негаданных постояльцев, нахально разместившихся на его — теперь его — диване. Жмурился, кряхтел, дергал себя за бороду, изрядно поседевшую за последние девять лет.

— Арусс! Это ты...— спросил, как ответил сам же на свой же вопрос. Отвернулся, слова глянул с хитрецой, махнул рукой, благодушно улыбнулся: — Арусс! На этот раз ты мне не снишься. А если снишься, то как-то не так, как раньше. Во-первых, старый ты какой-то. Слушай, брат, что-то ты сильно постарел! Это что? Это у вас там такая геронтология? Или ты сам выбрал себе этот возраст? Значит, решил взять этот возраст, чтобы отказаться от женской зависимости? — тут Коляня хихикнул и погрозил пальцем.— Шалишь! Меня не обманешь. Вижу! Кто это у тебя за спиной прячется? Баба! Значит, причина в другом. То-то! Ладно! Раз тайна, не говори! Вековуй там себе. Но все-таки странно, что ты такой старый, а с бабой. Это, во-вторых! А я ее знаю. Ее зовут... Дай бог памяти! Вспомнил! Массандра! Ну коль явились вы мне оба, запечатлею вас. Художник я или не художник? Давно хотел. Да все откладывал. А теперь напишу я тебя, брат ты мой, вместе с нею. Не возражаешь?

Арусс кожей почувствовал, что Сандра намерена голос подать. Прижал палец к губам. Прошептал ей в самое ушко: «Ни звука, иначе он поймет, что мы живые. И его хватит кондрашка. Пусть считает, что это галлюцинация».

Коляня притащил мольберт и холст. Принялся выдавливать краски на круглую палитру. Он красил холст. Он мазал. Он писал. И трезвел с каждым мгновением работы.

Арусс так увлекся, наблюдая за своим феноменальным другом, что не заметил, как заснула Сандра. Очарованный таинством творца, он и сам стал подремывать. И, наверное, тоже бы уснул, если бы не грохот. Это упал вконец обессиленный художник. Арусс поднялся и приблизился к холсту.

«Невероятно,— пробормотал Арусс,— ничего подобного нельзя было бы и вообразить!»

Этюд был практически готов. Особенно удалась Сандра. На холсте было ее и вместе с тем лицо всех женщин в любви. Это было ее и одновременно роскошное тело всех женщин мира. Чуть увядающее и оттого еще более сладостное. Во всяком случае для тех, кто понимает в этом толк.

«Меня он по памяти допишет»,— подумал Арусс. И отнес на вторую половину мастерской мольберт с холстом, кисти и палитру. Затем аккуратно вытер пол на своей половине, поставил чайник, разбудил Сандру. Они молча выпили чаю. И навсегда покинули это свое прибежище.

— Ну а теперь ты куда? — Сандра крепко вцепилась в него обеими руками.

— Теперь мы расстаемся, золото мое.— Арусс отвел взгляд. Смотреть в лицо этой женщины у него больше не было сил. «Жена твоя, как плодовитая лоза в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей»,— пронеслось печальным мотивом.

— Никуда я тебя не пущу!

— Это невозможно, Сандра!

— Невозможно, что?

— Мне остаться.

— Тогда я с тобой!

— А это тем более невозможно.— Но видя, что глаза ее наполняются решимостью безумия, сдался.—Ладно, можешь проводить меня. Но только до определенной черты. Я тебя возьму, если ты пообещаешь послушаться. Когда я побегу, ты останешься. Попятно?

— Да! Все, что говоришь, сделаю. Все будет по-твоему. Только не уходи сейчас, не бросай меня совсем.

Она не понимала. Она не могла понять, постичь и йоты из того, что он ей пытался рассказать, объяснить минувшей ночью.

«Что ж, такова природа людская: жить не ведая, что это такое жизнь»,— подумал Арусс и сказал: — Иди домой. Отдохни. Потом я позвоню.