Через час все стихло. Мы выбрались на дорогу, злобно ругаясь сквозь зубы и отряхивая одежду. Утром это место наверняка обнаружат — по капелькам крови, оставленным нами на колючих листьях.

— Куда теперь? — поинтересовался я у Эдика.

— Через двое суток утром Володя будет ждать нас в Конго-Тауне. Это километров семьдесят отсюда. Если доберемся — улетим. Путь будет трудный. Нам придется пересечь все три байта Андроса — Северный, Средний и Южный.

— Перегруженные битами, пойдем по байтам,— попытался скаламбурить я, хотя прекрасно знал, что байтами на Андросе называются широкие естественные протоки, прорезающие остров насквозь

— Осилишь? — озабоченно спросил Эдик.— Будем идти скрытно. Питаться чем попало. Северный и Средний байты в самых узких местах — четырехкилометровой ширины

— Даст Бог, не утонем,— улыбнулся я. — А от голода на Багамах еще никто не умирал. Даже беглые рабы, чье положение было гораздо хуже нашего. Пошли потихоньку. И начинай рассказывать, пока нас еще не до конца поджарили лазером. Что тебе удалось обнаружить? С кем ты наладил связь? Каким образом нас засекли? И, в конце концов, кто записан на «видеомонетке» - я или не я?

 — Ты,если начинать с конца, — ответил, помолчав, Эдик. — И одновременно не ты. Это комподел.

Пока мы шли с Эдиком всю эту долгую ночь от островка Мастикового до мыса Фламинго, я многое узнал о ком-пиратстве и комподелах. Этот новый вид ремесла — искусства? зрелища? мошенничества? — стал возможен только с развитием компьютеров пятого поколения. Даже Эдик, человек, знающий все в области информатики, большей частью лишь слышал о комподелах, ну, конечно, читал научно-фантастические произведения Джека Уодемса, певца «пикейперства», а видел компиратские штучки всего несколько раз в жизни.

Суть компиратства — это то же самое, что «пикейперство» или «мимэпика» — заключается в том, что компьютер программируется на моделирование видеоизображений. В мультипликации нечто похожее существует уже довольно давно. Упрощенно говоря (упрощение — это педагогический метод Эдика, он даже своим коллегам излагает идеи программирования, прибегая чуть ли не к детским рисункам, а уж во мне он видел попросту сосунка из яслей), если изобразить на дисплее первую фазу движения рисованного, скажем, человечка и последнюю фазу, то компьютер смоделирует все движение целиком — так, как это делают художники-мультипликаторы, только лучше и гораздо быстрее. Теперь вообразим, пояснял мне Эдик, что в качестве исходного объекта берется фотография человека или киноролик, заснятый на живом материале. В сущности, компьютеру совершенно все равно, что именно раскладывать на точечные элементы — рисованного Микки Мауса или реального Сергея Щукина. Разница в возможностях тех или иных моделей машин и в мастерстве программиста. Компьютерный гений может оживить фотографию, заставить ее двигаться, улыбаться, плакать, умирать и вписать ее в любой кинематографический фон. Причем это будет неотличимо от киносъемки.

— Повторяю: компьютерный гений,— сказал Эдик с нажимом.— Я таких не знаю. Слышал о подобных опытах, но чтобы был достигнут столь высокий уровень искусства, как на твоей «видеомонетке»,— это впервые. Еще три часа назад я мог бы поклясться, что такое под силу только дьяволу.

«Или чикчарни», подумалось мне.

— А чем ты докажешь, что это комподел? — спросил я.— Предположим, завтра суд, на котором меня обвиняют в измене Родине. Как я могу подтвердить свою невиновность?

— Любой программист высокого класса — если пригласить его в качестве эксперта — согласится с моими выводами,— горделиво провозгласил Эдик.— Видишь ли, как я уже сказал, в идеале комподел неотличим от реальной киносъемки. Но — лишь в идеале. От ошибок даже господь Бог не застрахован. И хотя «монетка» божественно хорошо записана, я нашел там две ошибки. Два крохотных сбоя. Два маленьких «жучка». Они все и решили. Дай-ка сюда свой комп. Вот смотри.

Мы остановились на обочине дороги. Эдик вставил «монетку» в комп, зажегся экранчик. Все тот же, заученный мною до последней детали кадр: показав пропуск охранникам шпионского центра на горе Черный Засов, я оборачиваюсь и смотрю прямо в камеру.

— В реальном масштабе времени ничего не увидишь,— принялся объяснять Эдик.— Я растянул время, увеличив масштаб вдвое. Опять ничего. Сделал темп еще в два раза медленнее. Нулевой эффект.

Я всмотрелся в экран. Мимика моего лица была настолько замедленной, что движение мышц даже не угадывалось,— живой кинокадр застыл, превратившись в статичную фотографию.

— Теперь внимание,— предупредил Эдик.— Сейчас — в реальном масштабе времени — на твоих губах должна появиться эдакая змеиная улыбка. Смотри-смотри. Как раз в этом месте я решил было прекратить замедление темпа и махнуть рукой: мол, беспросветная затея. И знаешь, словно бес какой толкнул меня под локоть...

— Чикчарни! — вырвалось у меня.

— Шикарно, согласен,— подтвердил Эдик, не поняв моей реплики.— Я увеличил временной масштаб еще в десять раз. И обалдел!

Признаться, я обалдел тоже. Вместо обещанной змеиной улыбки по моему лицу на экране пробежала гримаса скорби, потом ужаса, потом эйфорической радости, потом тупого самодовольства — и все это в считанные доли секунды. Наконец на губах застыла та самая улыбка — и все кончилось.

— Видишь? Видишь?—  горячо зашептал Эдик. Тотгений компиратства словно примерял на тебя различные выражения лица. Наконец одно его устроило, а остальные он не стер. И разрыв не сомкнул. Забыл!!! Теперь понимаешь, в чем дело? Эта «монетка»—  твое спасение, а не проклятие. Мы должны сохранить ее во что бы то ни стало. Погибать будем—  а «монетку» сбережем.

— А второй «жучок» он где?— вспомнил я.

— Тихо!—  оборвал меня Эдик.—  Кажется, машина.

Точно, по шоссе, догоняя нас, двигался на большой скорости автомобиль. Что было сил мы рванули и сторону от дороги и шлепнулись в хищно чавкнувшую траву—  там начиналось болото.

Машина, гоня перед собой белый конус света промчалась мимо. За ней - еще одна легковая. Потом грузовик.

— За нами? — шепнул мне Эдик.

— Понятия по имею,— ответил я.

Так получилось, что в эту ночь Эдик не ответил на мой вопрос. Торопясь обогнать рассвет и заблаговременно добраться до укромного места, мы прибавили ходу и дальше шли молча, сберегая дыхание. Небо уже синело, когда мы обходили стороной просыпающийся городок Пайз-Харбор. День провели в небольшой лиственной роще, держа под наблюдением окружающую местность. Спали по очереди. Ели что придется — недозрелые плоды манго, ракушки, цветочные стебли агав. Я даже попробовал большой коричневый боб тамаринда — и долго потом отплевывался. Он оказался удивительной гадостью — кислым и едким на вкус.

Здесь, в тени неизвестных мне широколиственных деревьев, Касабян и рассказал о своем втором открытии.

— Сейчас я тебе покажу еще одного «жучка», спрятавшегося в «монетке»,— объявил он, дождавшись, когда я очнусь после тяжелого сна на голой земле.— Это почище компиратства будет. Смотри во все глаза.

Эдик включил комп и вывел на дисплей самое начало записи — спину удаляющегося мужчины. Мою спину.

— Снова замедляю темп. Масштаб времени один к ста двадцати восьми. Иначе, секунда реального времени длится у нас сейчас больше двух минут.

Экран мигнул. Изображение на мгновение исчезло, словно кто-то махнул перед съемочной камерой белой простыней, и опять появилась удаляющаяся спина.

— Ага! — торжествующе вскричал Эдик.— Сейчас верну и зафиксирую. Это след каких-то комподельских манипуляций. Даже тень следа, от которой из-за минимального сбоя в программе не удалось избавиться. Может, проглядели. Но самое главное — то, что это не просто чистая страница, затесавшаяся в исписанном блокноте машинной памяти. Это — код.

Точно! На белом квадратике экрана синим цветом выделялись две группы цифр — по восемь знаков в каждой.