Annotation
«Я родился в Пензе в 1979 году.
Бабушка, когда рассказывает о детстве, вспоминает голод 30-х, дедушка – немецкую оккупацию в 40-е, папа – про драки у бараков в 60-е, а вот я считаю именно свое детство в 90-е – время, когда наша огромная страна развалилась, как домик из домино, – самыми страшными годами и в то же время самыми интересными…»
Роман Волков
Роман Волков
Монах
Я родился в Пензе в 1979 году.
Бабушка, когда рассказывает о детстве, вспоминает голод 30-х, дедушка – немецкую оккупацию в 40-е, папа – про драки у бараков в 60-е, а вот я считаю именно свое детство в 90-е – время, когда наша огромная страна развалилась, как домик из домино, – самыми страшными годами и в то же время самыми интересными.
Я жил в девятиэтажном доме на улице Свердлова у стадиона «Темп», среди сквериков, больниц, полузаброшенных строек, а прямо под балконом находился огромный городской зоопарк, и своим противным мяуканьем меня будили павлины.
Все детство я провел на этих стройках и больничных сквериках. Строек было куда больше: только рядом с моим домом их было целых три: одна из них так и строится до сих пор.
Мы превращались в альпинистов в котловане, прыгали по сваям, играли в прятки и казаки-разбойники, когда возводились первые этажи, и в спецназ, когда возводились этажи следующие. Там боролись со страхом, прыгая с высоких этажей в кучи песка и керамзита. Лазили на верхотуру подъемного крана.
Интересно было противостояние служителей стройки и мальчишек. Нас ловили сторожа и навешивали оплеух. Но месть была ужасна. Мы ломали подчистую свежевозведенные стены: руками, ногами и ломами. То-то был потом сюрприз строителям: приходят, а стены – нет! Некоторые умельцы находили сварочный аппарат и все ко всему приваривали: ведро к лопате, лом к самому сварочному аппарату. Ну и, конечно, расписывали и разрисовывали все, чего касался мел или обломок красного кирпича.
Время было хоть и опасное, но вполне спокойное, так что, когда мне исполнилось десять лет, родители стали отпускать меня гулять во дворе, что означало: «Гуляй, где хочешь, но к девяти вечера будь дома».
Прямо за зоопарком, справа от фабрики для слепых, находился большой овраг. Если спуститься туда по тропинке и подняться с другого края, то ты оказывался рядом с ржавым забором, за которым находился детский дом им. Макаренко. Раньше это был приемник-распределитель для малолетних преступников, в котором работала моя бабушка, но со временем он превратился в детский дом. И мы, смелые пензенские мальчишки, облазили все, что можно: стройки, больницы, кладбища, но самым загадочным и недоступным местом для нас был именно этот детский дом, ведь там находились наши ровесники, так похожие на нас, но совсем другие: малолетние преступники, у которых не было родителей.
То июльское лето было довольно противным. Шли холодные дожди и развозили повсюду грязь. Как назло, все мои немногие друзья разъехались: кто на юг, кто на север, я остался один и был предоставлен самому себе.
Впрочем, мне это даже нравилось. Я ходил по пустырям у дома, наслаждался одиночеством, мечтал, придумывал истории и сам же играл в то, во что придумал. Подходил к стройкам, борясь со страхом, заглядывал, чтобы проверить, есть ли в будочке сторож, а заметив его, тут же в ужасе убегал прочь.
В зоопарк одному лазить тоже было жутковато: ходили слухи о сторожах, которые ловили детей, нарушивших границу, и бросали их в клетки с дикими зверями. Впрочем, такие же легенды рассказывали про детский сад с яблоневым садом. Там работал сторож по прозвищу Чингачгук, который кидал в диверсантов вилами и граблями. Из достоверных источников было известно, что некоторые мальчишки были даже убиты.
В общем, я шел куда глаза глядят, обходил все опасные места, и в конце долгого путешествия все-таки оказался перед высокой каменной оградой детского дома.
Преграда была хоть и высокой, но не неприступной. Ведь там, где заборы (их очень любят в нашей стране), там и тайна. А все мальчишки хотят тайну разгадать, пусть даже самую страшную. Я тоже не был исключением. Тем более что из-за забора разносились громкие детские голоса, причем не опасные, а такие радостные, светлые, и совсем без грубостей, какие частенько звучали в нашем дворе при игре в клек, вышибалу или отскок.
Это настроило меня на какой-то очень дружелюбный лад, и я решил во что бы то ни стало познакомиться с этими ребятами. Эх, как потом все наши удивятся!
Любому известно, как перелезть через высокий забор.
Берется кирпич, ставится к стене, на него второй, третий, ты залезаешь на эту пирамиду, подтягиваешься на руках и перелезаешь в другой, таинственный мир. Но этот забор был чуть повыше – и здесь решение тоже имелось. Берется длинная доска, упирается одним концом в землю, другим приставляется к стене. Путешественник ловко разбегается, взбегает по доске и, как птица, перелетает через препятствие.
Подручных средств хватало: они валялись повсюду, словно бомба угодила в склад со строительными материалами, чтобы засыпать весь город. Доска была длинная и почти не гнилая и легла на стенку, словно находилась там тысячу лет.
Тут под неожиданный радостный визг из-за ограды вылетел потрепанный футбольный мяч и шлепнулся в лужу прямо у моих стоптанных сандалий, забрызгав носки и коленки. Я его поднял и задумался: то ли кинуть его руками, то ли попробовать сделать эффектную свечку ногой, то ли все же перелезть и отдать из рук в руки, но тут из-за забора вылезла рыжая голова в разодранной бейсболке и сказала:
– Пацан, брось мяч, не в падлу.
Эта фраза была сказана на дворовом полутюремном языке, который, конечно, я знал и общался на нем превосходно – в то время иначе было нельзя. Не в падлу – значило, что меня просят вежливо, с уважением, именно просят, а не требуют.
– Без «бэ», – ответил я, то есть без «базара», что означало, что просьба может быть выполнена без глупых пререканий.
Я аккуратно бросил мяч прямо в рыжую голову, мальчишка (видимо, он тоже стоял на доске) профессионально принял его на лоб и перебросил во двор. Мне все больше и больше хотелось посмотреть, что же там происходит, в таинственном и запретном детдоме (а там никто из наших не был и не будет никогда), но навязываться без приглашения было бы невежливым (не по понятиям, на том самом полубандитском языке), а рыжий, похоже, звать меня не собирался. Впрочем, он и не нырял назад, а продолжал смотреть мне в глаза, щурясь из-под надломленного козырька.
– Че, в отскок играете? – после старательно выдержанной паузы равнодушно спросил я и сплюнул сквозь зубы, тонко и изящно, как Арамис. Из наших так никто не мог, все обычно плевали оглушительно, чуть вытянув губы дудочкой, а вот сквозь зубы я один умел. Пацан не отреагировал на эффектный плевок и покачал головой.
– В футбол. – А потом спросил: – Ты откуда?
Вопрос был правильным, и как на него отвечать, мне было прекрасно известно.
Я жил на границе нескольких районов и был вхож в несколько районов: Красная, Центр (там я еще и учился), Городок, Березы. Хотя это, конечно, не мешало иной раз взрослым незнакомым парням, скорее всего неместным, отбирать у меня жалкие копейки. Были районы нейтральные – Южная, Западная, Ахуны.
А были районы враждебные, и лишь безумец или смельчак мог отважиться туда проехать гулять. Арбеково, Долина смерти, Терновка, Гидрострой, Маяк. Это было еще и далеко в придачу (полчаса на автобусе), и ты туда попадал как в другую страну. Надо было ходить и оглядываться, чтобы не попасться в лапы МЕСТНЫМ. Тогда тебе – конец.
Собственно, местные с твоего или дружественного района тоже могли тебя допросить, но тут дипломатия – и, если ты нормально держался, тебя отпускали.
Как это было?
Подходит один, маленький. Поодаль еще человек пять, постарше.